class="p1">— Нет.
Вошел Олег Петрович с охапкой дров.
— Ты бы смазал мне лыжи, Олег.
— Охотно, — он аккуратно, полено к полену, складывал у плиты дрова. — Кстати, вечер великолепный.
— Люблю кататься в сумерках, — обратилась она к Ветрову. — Одна… Это, должно быть, не совсем нормально? С медицинской точки зрения. Что-нибудь от шизофрении?.. Нет?.. Ну, и слава богу…
Олег Петрович большим кухонным ножом щепал лучину для растопки.
— Жениться вам надо, — глянула она на Ветрова. — Правда, Олег?
— Надо, наверное… Все ведь женятся.
— Женятся-то, конечно, все, — протянула Эльвира Эдуардовна. — Но не все, к сожалению, знают, зачем они делают это. Не все… Но вам, Вадим, жениться надо, и непременно. И ни к чему затягивать это мероприятие. Ей-богу ни к чему. За вас пойдет любая — только побольше настырности. Побольше! Мы, женщины, слабый народ и любим настырных. Пробивных. Сильных… Пойдет любая за вас. А что? Молод, образован, перспективен.
«Завтра же уеду!» — твердо решил Ветров.
Затопив печь, Олег Петрович вышел из дому.
Эльвира Эдуардовна молча сняла со стола байковое одеяло, переставила утюг на плиту и скрылась в комнате. По всему было видно, что она уже простила Ветрову его невольную бестактность.
На крыльце Олег Петрович, насвистывая, яростно растирал ладонью полозья лыж.
С хребтов к побережью подступали темно-синие сумерки — тихие и настороженные. Солнце уже зашло, и над припаем лежала узкая кайма заката.
— Зачем собак с вечера кормите? — удивился Олег Петрович, когда Ветров, достав с нарты мешок с юколой, бросил вожаку смерзшуюся рыбину.
— Завтра еду.
Плотно прижав лапами юколу к снегу, навалившись на нее лохматой грудью, собаки торопливо рвали рыбу зубами, громко чавкая, давясь, свирепо озираясь по сторонам.
— Разве торопитесь?
— Служба, — помедлив, ответил Ветров. Он боялся, что Олег Петрович начнет его уговаривать остаться, остаться хотя бы на денек и он, Ветров, не сможет отказать Олегу Петровичу. Не захочет обижать его.
— Служба так служба, — просто сказал Олег Петрович. — А все-таки жаль, что уезжаете так поспешно. — И не дожидаясь ветровского ответа, снова вернулся к лыжам и засвистел.
Когда Ветров, увязав по-походному нарту, проверив постромки, вернулся в дом, Эльвира Эдуардовна одиноко сидела за кухонным столом и, склонившись к зеркалу, разглядывала себя. Рядом с зеркалом стояла батарея мазевых баночек.
— А-а, это вы, — протянула она и, словно оправдываясь, поспешно добавила: — «Хочет женщина быть красивой». Знаете эти стихи? «Быть любимой, а не вдовой».
— Знаю. Казаковой.
— Наивные стихи. Не правда ли?
Ветров промолчал. Он чувствовал, что эта женщина начинает раздражать его. Он смотрел на нее и ничего, кроме сетки морщин у глаз, которые она тщательно разглаживала кончиками пальцев, мясистых, ярко напомаженных губ и двойного, жирного подбородка, не видел. Она была уродлива, и никакая косметика не в силах была замаскировать ее уродство. Ничто не могло помочь ей.
«Так тебе и надо!» — злорадно подумал Ветров.
Ветров искренне пожалел Олега Петровича, вынужденного жить с ней под одной крышей, видеть ее ежедневно, говорить с ней, исполнять ее дурацкие прихоти.
— Оле-ег! — позвала она.
И голос у нее был приторным, липким, фальшивым…
— Лыжи на крыльце, — отозвался Олег Петрович из соседней комнаты.
— Никак не могу поверить, — она отодвинула локтем зеркало. — Никак не могу поверить, — повторила она и обернулась к Ветрову, присевшему от нечего делать к столу, — что мы живем здесь одни…
«Помолчала бы уж!» — неприязненно подумал Ветров.
Но, не вняв желаниям Ветрова, Эльвира Эдуардовна продолжала:
— Одни на много-много километров. И только снег, снег вокруг, и ничего больше. Ничего!.. Порой мне даже кажется — весь мир провалился куда-то в тартарары, а мы случайно уцелели… Почему-то уцелели… — голос ее дрогнул. Она смолкла и, подперев руками голову, задумалась.
«Слава богу, кончила эту бодягу!» — отметил про себя Ветров, собираясь встать и уйти в другую комнату.
— Но вот приходят письма. На пост приезжают люди, и мы с удивлением узнаём, что ничего, абсолютно ничего, не изменилось в мире. Где-то люди рождаются, расходятся, влюбляются, женятся. Что-то делают, добиваются чего-то… Одним словом — идет жизнь. Без нас идет. И годы наши тоже идут и тоже без нас, — добавила она тихо, почти шепотом. — Понимаете, Вадим?
— Начинаются дамско-интеллигентские разговоры, — Олег Петрович незаметно появился в кухне, подошел к столу и ласково погладил ей волосы. — Перестань, Эля. Не надо об этом. Зачем же все об одном? — спросил он растерянно.
Закоптила лампа. Ветров встал и подвернул фитиль.
Хорей вспрыгнул на стол, ткнулся мордой в лицо Эльвиры Эдуардовны.
— Хорей! — строго прикрикнула она, и кот моментально очутился на полу.
— Встанешь на лыжи, — Олег Петрович глядел в темное окно и говорил очень медленно, точно заботясь о том, чтобы каждое слово, каждый звук был понятен ей, — и тишина. Снега голубые. Зеленые звезды. Разве не здорово?
— Здорово, Олежек! Конечно же, здорово… Когда-то все факультетские девчонки завидовали мне. А ты писал великолепные стихи. И все о звездах, о звездах… А звезды здесь действительно красивые очень. Только возраст у меня, к сожалению, уже не звездный. Не звездный! И ничего не поделаешь с этим. Ни-че-го…
— Н-да! — выдохнул Олег Петрович, когда они остались вдвоем с Ветровым. Из кухни они перешли в комнату и сидели у печи, глядя на огонь сквозь приоткрытую печную дверцу. — «Хочет женщина быть красивой…» — Он встал с табуретки, мягко прошелся по комнате. — Мы давно женаты, — начал он как бы между прочим, как бы только для себя. — Давно. Эля была самой красивой девушкой курса. Неприступной, гордой… Н-да… А было нам по двадцать. Первая свадьба на курсе… Бесшабашное время — молодость и неустроенность. Что еще для счастья нужно?
— Хватило бы одной молодости.
— Боюсь, ошибаетесь. Только молодости было бы нам с Элей мало. Наверняка мало… Кстати, она великолепная лыжница. Спортсменка. В лыжную секцию я только из-за нее и записался, но, как ни парадоксально, на лыжах ходить так и не научился. Бывает же… На лыжах бегали другие, а я держал Элино пальто, пока она тренировалась, смазывал ее лыжи, подгонял крепления, и счастлив был этим до невозможности, до неприличия. Вот как немного надо было… Хотя что я говорю?! Этого было много. Слишком много для одного. Н-да… А вы, Вадим, наверное скоро уедете с Севера? — неожиданно спросил он. — Не так ли?
— Уеду. Мне уже хватило Севера.
— Вот видите, — проговорил он грустно, и можно было подумать, что ему уж очень не хочется расставаться с Ветровым. — Вам уже хватило Севера.
— Вполне.
— Но вы о нем, должно быть, мечтали? Мечтали с детства. Вы не похожи на людей, приезжающих на Север только за деньгами. Не могло быть у вас и
