глаз, — повторил он и легонько засмеялся. — Смешное смешение понятий. Действительно, необычное… Пожалуй, тронем. Времени почти одиннадцать. К двенадцати будем на месте.
— Далеко?
— Ерунда! Километров пять. Упряжку возьмем.
…Накатанная нартовая дорога спускалась с низкого берега и, замысловато петляя по льду, путая след, терялась в торосах. В высоком небе громоздились облака — белые, белее снега.
Снег слепил.
— Красота какая! — прикрывая ладонью глаза от солнца, Олег Петрович смотрел в сторону моря, невидного за торосами.
Ветров сидел на легкой нарточке, запряженной восьмеркой разномастных собак, и курил, жмурясь от солнечного света.
Собаки нетерпеливо повизгивали и суетились, норовя стронуть нарту, стоящую на остоле, то и дело оглядываясь на Ветрова.
— Кра-сотаа! — выкрикнул Олег Петрович и, свистнув собакам, рывком выдернул из снега остол. — Кхе-кхе, милые! Тах-тах! Пошел!
Ехали молча.
Ветров глядел из-за плеча Олега Петровича на приближающуюся полосу парящей воды, на торосы и думал о завтрашнем отъезде. Уезжать ему не хотелось, — это знал он точно, — но и задерживаться на побережье было бы нелогично, а может быть, даже неосторожно: грешно не воспользоваться тихой погодой и без приключений не добраться до дому. Это тоже знал Ветров. Последнее задание этой затянувшейся командировки он выполнил вчера: лазаревский пакет с книгами вручен адресату. Юкола на обратный путь получена… Зачем же оставаться на побережье? Зачем? Все это было так, но уезжать не хотелось. Не хотелось — и все! А может, остаться — на день, два… Здорово ведь жить в голубом домике, читать умные книги, разговаривать с милыми хозяевами и ездить на рыбалку к припаю. Здорово!
Когда до открытой воды оставалось совсем немного и Ветрову даже казалось, что он видит черную голову нерпы на глади моря, Олег Петрович обернулся.
— А почему вы спросили о рентгене?
Борода его заиндевела и из рыжей превратилась в серебряную. Лицо раскраснелось. Сквозь толстые стекла очков на Ветрова внимательно глядели глаза Олега Петровича — хитроватые и насмешливые.
— О рентгене? — переспросил Ветров. — Да просто так.
— Просто так? Так ли?
— Хотя нет, — Ветров замешкался. — Мне показалось, вы нехорошо кашляли. Ночью. Сегодня ночью…
— А разве кашлять можно еще и хорошо? Научите, пожалуйста. Буду вам чрезвычайно благодарен.
Ветров смутился:
— Нет, разумеется.
— Я тоже так думаю.
Нарта мягко ткнулась в сугроб и остановилась.
— Собак здесь оставим. Дальше нарта не пройдет — торосы.
— Не сбегут? — справился Ветров, разминая затекшие ноги.
— Не должны… Хотя давайте перевернем нарту. Так, — взялся он за копыл, — на всякий случай. Теперь им не уволочь ее.
Собаки, почуяв конец дороги, свернулись на снегу комками, прикрыв пушистыми хвостами морды.
— Ждать! — строго приказал им хозяин.
…Вдвоем они довольно быстро наловили с полмешка наваги — некрупной, черноспинной рыбешки, дразняще пахнущей свежими огурцами.
Ловля нерестящейся у кромки льда рыбы оказалась действительно азартной, сказочной, но не особенно удивила Ветрова, принявшего ее как нечто разумеющееся, как одно из ординарных чудачеств северной природы. Он давно уже ничему не удивлялся, в отличие от своего спутника, суетившегося и перебегавшего с места на место.
Когда дель сачков заледенела и превратилась в негнущуюся проволоку, они собрали уснувшую на льду рыбу и отправились к оставленной за торосами нарте.
Впереди, взвалив на плечо мешок, шел Олег Петрович, непрерывно оборачиваясь и весело спрашивая Ветрова:
— Ну, а что я говорил? Рыбалка-то, а?.. Рыбалка-то?..
Он напоминал сейчас степенному и неторопливому Ветрову мальчишку, подростка, шутки ради подвязавшего ватную бородку и водрузившего на нос бабкины очки, собравшегося было стать серьезным, как и подобает очкастым да бородатым, но вдруг почему-то забывшего о своих намерениях.
— О-о-о! Го-го-го! — закричал он, прикладывая руку ко рту. — Ого-го-оо!
Крик метнулся в торосы, отозвавшись слабым эхом.
— Ну, а что же все-таки я говорил вам?! А?
Его улыбающееся лицо было смешным и радостным. Смеялись глаза и, как ни странно, смеялись даже очки, подпрыгивая на переносице, и Ветрову, идущему позади с двумя сачками в руках, было совсем непонятно, что же могло случиться с этим взрослым, тридцатипятилетним мужчиной.
…Било в глаза солнце. Лежали на снегу длинные солнечные зайчики, выскочившие из торосов, громко скрипел под полозьями снег. Нарта резво скользила к дому.
Олег Петрович, не переставая, забыв о Ветрове, навалившись грудью на баран, то вполголоса, то громко распевал песни без конца и начала, заражая Ветрова беспричинным весельем и бесшабашностью.
— Сердце красавицы-ы…
— Склонно к изые-ене, — сам не зная почему, подхватил Ветров.
— И к переме-ене, — сдвинув брови, глянул на него Олег Петрович и красивым жестом профессионального оперного певца вскинул руку с остолом.
— Как ве-етер мая-аа… — дружно пропели они и громко рассмеялись, точно вспомнив враз что-то невероятно смешное, ведомое только им одним.
— Ля-ля-ля-ляля…
— Хорошо, Вадим, — наклонясь к самому уху, прокричал Олег Петрович, — ехать вот так, орать песни и не думать, к чертям, ни о каких красавицах! Хорошо!
— Ла-ла-ла-лала!.. Ли-ли-ли-иии!..
Воистину, это великолепно! Легко и окрыленно и бог знает отчего так беспечно, так безудержно весело.
Когда до голубого домика оставалось с полкилометра и упряжка уже шла по руслу реки, плавно сворачивая к берегу, Олег Петрович неожиданно замолчал и, притормозив остолом бег нарты, обернулся к Ветрову:
— Мы не пели с вами…
— Что?
— Мы не пели с вами. — Лицо Олега Петровича было серьезным, грустным. — Нельзя мне петь. Нельзя мне петь на морозе, — и, помолчав немного, добавил: — Легкие не позволяют…
Бесшабашность все еще обуревала Ветрова, и он не сразу понял, о чем просил его Олег Петрович, а поняв — растерялся.
Остаток пути проехали молча, словно стеснялись друг друга. Нарта остановилась у крыльца.
— А красив Север! — сказал Олег Петрович, глядя в сторону.
Они распрягали собак.
— Строг и целомудрен, и все людские беды до обидного ничтожны по сравнению с ним.
Ветров промолчал, не зная, что ответить. Он снимал алык с вертлявого вожака, норовящего хватить за руку.
— Не знаю, как сложилась бы моя судьба…
Олег Петрович помог Ветрову распутать смерзшиеся ремни упряжки.
— …Не знаю, как сложилась бы моя судьба, не будь его на свете. Да и не только моя, должно быть.
Он хотел добавить еще что-то, но закашлялся и, пригнув голову, прижал ладони к лицу, безуспешно пытаясь унять кашель. При каждом толчке голова его вздрагивала, тяжеловато откидываясь к плечу. Потом он вспомнил о Ветрове и, очевидно стесняясь своего затянувшегося кашля, зашел за стену дома.
Когда собаки были выпряжены из нарты и привязаны к колышкам, вбитым в снег, а нарты поставлены на ребро, чтобы не примерзли полозья, из-за дома показался Олег Петрович. Он улыбнулся Ветрову, вытер носовым платком тонкие, побелевшие от мороза губы, и проговорил, словно оправдываясь:
— Кашель, черт возьми! Плохо,
