трудом сдерживался, чтобы не сделать глупость: наклониться и губами прикоснуться к волосам.
Когда-то она сказала: «Если бы я была твоей женой, я была бы очень счастлива и очень несчастлива». Сказала в каком-то отчаянном порыве, и тогда он пробурчал что-то невразумительное, даже улыбку выдавил, будто принял ее слова за шутку, вот только смеяться не стал, как положено, когда шутят. А потом… До сих пор казнился, что так глупо себя повел, потому что нет-нет да и появлялась шальная надежда: ответь он иначе, и все было бы по-другому. Но тогда, начинал он размышлять, как человек может быть одновременно счастливым и несчастным?
И от несоответствия этих понятий странно ему становилось, горько и муторно. И он заставлял себя позабыть об этой вырвавшейся фразе, а если и припирала тоска, то вспоминал лишь первую ее часть. Становилось еще муторнее, но это была облегчающая муторность, подобное он испытал в Мацесте (они играли в Сочи на первенство ЦС), и ребята забавы ради полезли в серные ванны: тяжесть, а потом легкость.
По взрыву голосов и последовавшему за ним беспорядочному шуму Фома понял: начался перерыв. Сейчас через этот служебный ход повалят игроки, судьи, всякое начальство, приближенные болельщики и настырная публика. Милиционер приосанился, широко расставил ноги, руки скрестил за спиной — приготовился.
Лена уже подпрыгивала — милиционер был рослый. «Из-за меня бы не прыгала», — зло подумал Фома, а Лена оступилась, спиной навалилась на Фому — обжигающая теплота, и злости как не бывало, вот только бы так, рядом, хоть на мгновение. Он попридержал ее за локти.
— Ой, спасибо! — сказала Лена и обернулась.
И он, как в зеркале, повторил все то, что проделали мышцы ее лица: ничего не значащую благодарность, потом растерянность, потом улыбку узнавания. Вот только спокойствие трудно далось ему, и он кашлянул.
— Фома, милый, как хорошо, что ты здесь! Здравствуй.
— Здравствуй, — и он опять кашлянул, но уже для того, чтобы не называть ее по имени. Зарок когда-то дал себе. Достаточно и того, что он живет с женщиной, которую зовут Лена.
— Давно здесь?
— Нет, — сказал Фома.
— Фома, родненький, Данилова не видел?
— Видел, — соврал Фома. — В раздевалке только что был. Никуда не денется твой Данилов, — и тут же пожалел, будто незаконно ударил сзади. — Найти?
А мимо уже валил народ. Фома спиной сдерживал натиск, руками упираясь в стенку. Лена стояла между его рук и, запрокинув голову, смотрела на него, будто в гляделки играла. Как-то не по себе ему стало от изучающих ее глаз, словно выискивала она в нем такое, чего он и сам не знал. И хоть бы в отдалении стояла, так нет, вроде и за мужика его не считает. А тут еще боковым зрением он ловил оценивающие взгляды, обращенные к Лене, и чувствовал себя несуразно: рядом, а защитить не может. А она — хоть бы хны, может, ей и нравилось. Ну и хорошо. Пусть Данилов заботится. Ему и положено.
— Найти? — повторил он, терзаясь, что нескладно у него с ней всегда происходит. Ждет не дождется случайной встречи, а как встретятся — и слов не хватает, и злость так и прет наружу, и разные дела торопят, вот как сейчас — обещал же он потолковать с девицами. — Переговорю только кое с кем.
— Спасибо, — сказала Лена. — Не стоит, — и мягко выскользнула из-под его руки, ей и наклоняться не надо.
— Ты! — кто-то подтолкнул его в спину. — Раззява!
Фома мгновенно обернулся и грудью пошел на обидчика.
— Фома, — протянул тот, — бывает, обознался.
— А ты узнавай, — сказал Фома и локтем прошелся по животу непрошеного знакомого.
IV
Женщины остались в зале, сидели в ряд на скамейке и скучали — их накачивал тренер. Поодаль грудились болельщики. На площадке разминались мужчины — запасные противника. «Рано приходят, черти», — уважительно подумал Фома.
— Так не пойдет, — страдальчески морщась, выговаривал Василий Иванович Цыганков, работавший тренером еще тогда, когда Фома только почувствовал вкус к баскетболу. — Что ж получается? Мы бросок, они два. Они с дальней как хотят, а мы — извините, под щитом они делают нас, а мы — извините, они финтят, мы — извините. Так мы доизвиняемся, точно вам заявляю. Что же это получается? У них на каждого от силы по два фола наберется, а у нас — извините… Кто играть будет?
— Меня заявишь, Василий Иванович, — вмешался Фома. — Только на медосмотр не посылай. — И сам подивился собственной прыткости, но уж невозможно было смотреть, как переживали девочки.
А девочки будто ждали вмешательства, вскочили, окружили его.
— Сыграй за нас, Фома!
— Бантик, бантик привяжем.
— Эх, косичку не с чего закрутить!
— Чепчик натянем, а губы — помадой.
И действительно, кто-то, подпрыгивая, пытался накинуть ему на голову ленту, кто-то протягивал помаду, галдеж стоял невообразимый, а Фома истуканом возвышался в центре, блаженно улыбался, повторял:
— Ну, ну…
— Чисто дети, — махнул рукой Василий Иванович. Похоже, недоволен он был такой беспечностью.
В центральном круге появился судья и нетерпеливо посвистывал в сирену, призывая игроков.
— Давай, давай, — поторапливал Фома девочек, — сейчас только и выигрывать.
Девочки сбрасывали тренировочные костюмы, наспех поправляли прически.
— Установку помните? — волновался тренер.
Фома дождался начала и, хотя девочкам сразу же забросили шарик, не было растерянности и суматохи на поле, уловил он какую-то перемену — это и глазами не увидишь и словами не передашь: прочувствовать надо.
«Вот и хорошо», — повторял Фома, и легче становилось на сердце. Василий Иванович погрозил ему кулаком, но не так чтобы очень сердито: старикан, дай бог каждому, тянул в баскетболе.
V
В раздевалке уже все собрались. И как только Фома открыл дверь и в уши ударили обрывки слов, смех, а глаза видели полуголых парней, а ноздри впитывали запах здоровых тел, — подкатил к горлу комок. Такое всегда накатывало на него, когда собиралась команда и до игры оставались считанные минуты. Он и злился, что не может сладить с собой, и радовался, что приходит это прекрасное состояние. И он — в какой раз! — подумал, как чертовски посчастливилось ему в жизни.
— Привет! — прокричал Фома.
Ему вразнобой ответили.
Данилов, Иван, Ванька, Иван Кириллович, старый кореш, начинавший вместе с Фомой, а теперь тренер, старательно сверял свои часы с секундомером.
— Тебя тут искала, — сказал Фома, подойдя к нему.
— А, — отмахнулся Данилов, — дома ей мало. Жаловалась? — щелкнул кнопкой на секундомере и хмыкнул: — Порядок.
— С чего ей жаловаться? — спросил Фома и сел около своего шкафчика.
Зачем-то вытащил из шкафа чемодан и положил на колени. С Риги все и началось. Там и чемоданчик вот этот она помогла ему выбрать, там ее
