Данилов и обкрутил. Еще с Фомой советовался: стоит или не стоит? А он, Фома, слушая, каменел, будто навалились на него, прижали к земле руки, ноги, а на рот накинули подушку — темная. А что он мог ответить? Друзья, да и стыдно свое выкладывать, и поперек дороги товарищу не станешь. Если бы его одного касалось… А тут все сложнее обстояло: видел же он, не слепой, как она на Данилова неровно дышала, таяла буквально, едва он появлялся. Невозможно на нее в такие минуты было смотреть, да и оторваться тоже. А уж после — после того как Данилов вроде бы посоветовался, просто невыносимо было смотреть на нее: так светилась. Вот тогда и чемоданчик она ему выбрала… А слова свои знаменитые много позднее сказала, выдал, наверное, он себя чем-то, да и не сладко ей жилось. Он тогда подловил Данилова, зажал в угол, тряс длиннющими своими руками за грудки: «Ленку не обижай!» Данилов уже тренером был, дружба рушилась, а тут вконец прекратилась. Не то чтобы здороваться перестали или избегать начали друг друга, такого не было, а задушевность пропала. Ему иногда даже казалось, что Данилов его из милости держит — это его-то! Он из-за баскета в вечернюю школу не пошел и работу выбрал односменную, чтобы ни одной тренировки не пропустить. Ох, и злился он на себя за такие мысли! Это проще простого собственные неудачи на других сваливать. Баскет стал иным: и рост игроков увеличился, и скорости возросли, и нагрузка покрепчала, и тактика изменилась, что ж тут удивительного, если от игры к игре он — уже «старик» — все чаще и чаще садился к запасным? Он бы и сам ушел из команды, если бы не знал, что нужен ребятам. Установки и наставления хороши, а попробуй заведи ребят! Не всякий сумеет. А Фома умел. Потом обмоется и на бегу высушится. Потому, наверное, Данилов и стерпел. И после в команде Фому не выделял, но и не принижал тоже, да Фома и не позволил бы ни того, ни другого — все как раньше. А вот задушевность пропала. И Лена осторожничала с ним, можно сказать, избегала. Пожалуй, сегодня впервые о Данилове спросила. Спросила — он ответил. Ему скрывать нечего, потому Данилову и передал, что искала, а вдруг что-нибудь важное?
— С чего ей жаловаться? — повторил Фома и с силой надавил на крышку.
— Мало ли, — сказал Данилов и скороговоркой добавил: — Ты же, известное дело, с пол-оборота заводишься, если что не так покажется. А женщинам что? Им бы только поплакаться, чтобы пожалели. Так?
— Так! — ответил Фома и швырнул чемодан в шкаф. (А еще лучше, если бы сам головой об угол.) Ответил — как швырнул, швырнул — как ответил, будто предал ее — свое, затаенное. За себя бы он постоял, за нее — одну — тоже. Но в том-то и беда, что не одна она.
Данилов захлопал в ладоши:
— Побыстрей! Побыстрей! Время!
А когда поутихло в раздевалке, произнес любимую свою фразу:
— Слушай сюда!
Все сгрудились вокруг сидящего Данилова. Со стороны, наверное, это забавно выглядело: коротышка сидит, а здоровенные лбы стоят. Но так было заведено — закон. Уж очень Данилов переживал из-за своего роста. Потому так рано в тренеры переметнулся, а играл в свое время прилично — разыгрывающим.
— Мальчики! — начал Данилов. — Вот и пора выходить. Бой — как учили. Победить их же оружием — стремительностью. Ни секунды раскачки. Только победа! Но, — на мгновение он запнулся и безразлично, будто о несущественном, сказал: — но и проигрывать, коли придется, с умом. Разрыв — не больше двенадцати очков. Тогда второе место. — Он сразу повысил голос. — Победить! Раздолбать их в пух и прах! И… — он выругался, все оживились. Данилов предостерегающе поднял палец и сухо перечислил: — Первая пятерка: Петров, Васильев, Крюков, Гринберг, Братусь. Остальные — по ходу. Всё. Двинулись.
Он встал у выхода и напутственно похлопывал ладонью проходящих мальчиков. Когда очередь дошла до Фомы, шепнул:
— Заведи их на разминке.
Фома кивнул. А в горле зрели хрипы, которые прорежутся криком, едва парни появятся на площадке: «Ну! Ну! Еще! Давай! Быстрей! Ну!»
VI
Фома был измотан донельзя. Если бы он находился на поле — куда ни шло, там он был бы поглощен игрой и сиюсекундные волнения гасились бы активным участием, там некогда было бы думать о промахах: он играл бы. Но он сидел рядом с Даниловым, вцепившись ладонями в острое ребро скамейки, и все, что видели глаза, оставалось в памяти и в сердце. Гнусное состояние: видеть, как зарождается атака, предвидеть, к а к и п о ч е м у она захлебнется, и не иметь возможности помочь — черта с два услышат его парни в ошеломляющем шуме, да и судья уже делал ему замечания.
В перерыве он немного разрядился: пока Данилов, ругаясь, умоляя, хваля, натаскивал парней, Фома ожесточенно — один за другим — вкладывал мячи в корзину.
А потом началось все заново — только еще хуже было. Ломались ребята, на глазах ломались. Чуть позднее начинали атаки, чуть запаздывали с броском, чуть медлили, оттягиваясь в защиту, чуть с меньшей яростью боролись за мяч.
Данилов психовал, тасовал пятерки, выпуская все новых и новых запасных, вот только Фому не трогал. А Фома каждый раз, когда Данилов крутил руками, объявляя замену, пружинисто застывал, готовясь выскочить на поле, но каждый раз Данилов выкликал другого. Фома и в глаза ему заглядывал, и себя называл, подсказывая, но Данилов отмахивался, а однажды не выдержал: «Успеешь еще наиграться!»
Не клеилась игра. О победе не приходилось и мечтать. Единственное, на что еще можно было надеяться, — не выйти из разрыва в шесть очков.
Данилов перестал вмешиваться, только болезненно морщился и поглядывал на часы. Он сам виноват: понервничал, увлекся заменами — вот и результат. Команду может спасти чудо. Или финальный свисток или кто-то, кто сможет завести ребят, переломить их, потянуть за собой. Фома? Фома бы смог. Как еще сам на поле не выскочил — удивительно. Пустить? А если не получится? И вдруг с раздражением вспомнил короткий разговор перед игрой, в раздевалке. Ишь с какой яростью чемодан швырнул — не забылось, значит, старое. А если бы они один на один были? Нет уж, пускай посидит.
Фома страдал. Парни дерутся за каждое очко, а он прохлаждается. Он сорвал голос, поддерживая своих, и все ждал: вот сейчас, вот сейчас Данилов его выпустит. Но Данилова, видно, ничего не интересовало, кроме часов. Истукан, злился Фома, команда загибается, а ему хоть бы хны. Еще есть шанс отмазаться. Хотя бы его, Фому, выпустил. Ох, и показал бы он, как надо играть! Такую
