воздухе. Целый день в поле…
Когда машина остановилась у их подворья, шофер выразительно закатил глаза. Выйдя первым из машины, Ульмаскул-бабай сразу же почуял знакомый запах и, зажмурившись, как и шофер, повел носом.
— Ну и пирог, прямо слюнки текут! — воскликнул Ульмаскул-бабай и почмокал губами в предвкушении угощения. — А вдруг не хватит, а?
Кайсаров, улыбаясь, пропустив вперед старика и Сайду, пошел следом за ними к крыльцу, где уже стоял Сарьян.
У Сарьяна снова влагой блеснули глаза… Постарел, сгорбился Ульмаскул-бабай, бороденка стала совсем белой, знаменитая ольховая палка подрагивает в сморщенной руке. А вот и Сайда. Хоть и похудела немного лицом, но что-то новое, уверенное и… очень женственное появилось во всей ее крепкой фигуре. И тут же Сарьян — это уже стало болезненной привычкой — представил на миг Минсылу. «Какая же ты теперь, любовь моя?..»
Бессвязные расспросы, восклицания — они везде одинаковы. Сарьян весело оглядел семидесятивосьмилетнего, одетого в бешмет, перепоясанного алым кушаком старика и польстил ему:
— Ты еще хоть куда, бабай! Походка как у джигита!
— Раз наши сыны такие батыры, нам негоже стареть! — в тон ему ответил старик и, подмигнув, обернулся к секретарю: — Вот какие люди у нас растут, Кайсаров-ипташ![19] — и он концом палки торжественно указал на Сарьяна и Сайду. Сайда вспыхнула, потом нахмурилась.
Ульмаскул-бабай хотел сказать еще что-то, но, услышав голос Залифы-апай, звавшей гостей, заторопился:
— Ну, да ладно, сынок, мы еще с тобой вдосталь наговоримся! — и, повернувшись, затрусил было к воротам, но Сарьян успел схватить его за плечо.
— Это как понимать, бабай? Угощенье на столе, а гость со двора вон? Обидеть нас хочешь? Да и председателя что-то нет.
— Да уж… не зашел. Его на поле и так угостили, — ответил старик, и было трудно сказать, шутит он или говорит всерьез. — А я сейчас приду, не волнуйся.
Сарьян искоса взглянул на секретаря. «Не из-за одной посевной приехал сюда, — подумал он. — Видать, с людьми поговорить любит, особенно с бывалыми».
Он угадал. Кайсаров бывал в райкомовском кабинете по необходимости или во время приемов по личным делам. Старался всегда быть среди людей, любил толковать с аксакалами[20]. И люди тянулись к нему. Особенно было им по душе то, что секретарь ни на час не упускал из внимания семьи фронтовиков. Помогал чем мог, некоторые с его помощью даже построили себе избы.
Между тем старик, вернувшись домой, наскоро умылся, переоделся в чистую вышитую рубаху, взглянул на лежанку. Там стояла небольшая деревянная бочка. Довольно ухмыльнулся, покачал ее. Внутри аппетитно и заманчиво колыхнулась брага из чистого меда. «Понести что ли? А что? В честь такого события не грех. А как удержишь ее в руках, холеру? Покатить по улице? Обсмеют на всю округу. Ладно, успеется, тут еще сев в разгаре, бог знает что подумают люди. Да и секретарь по головке не погладит…»
Когда он пришел к Мирхалитовым, жена встретила его ворчаньем:
— За бочонком небось ходил?
— Не шуми, старая, всему свое время! — сурово ответил он и, значительно посмотрев на нее, сел на свободное место напротив Кайсарова. А вот уже торжественно умостился на середину стола румяный — будто от стеснения, что долго заставил себя ждать, — калиновый пирог. Залифа-апай обратилась к гостям:
— Угощайтесь, дорогие гости, чем богаты, тем и рады.
— Спасибо, замечательный пирог, один запах чего стоит! — заговорили все.
— Вкусно-то как!
Кайсаров откупорил бутылку водки. Сам разлил в рюмки. Встал, крякнул:
— Разрешите мне первому поднести бокал и приветствовать сына моего давнего товарища по гражданской войне, по коллективизации… Приветствовать и поздравить с возвращением на родину! С победным возвращением, солдат!
Дружно выпили. Слегка остывший пирог таял на языке. Гости ели с отменным аппетитом. Постепенно завязался неспешный, обстоятельный разговор о войне, о делах. И когда кто-то заикнулся о том, что, мол, хорошо бы Сарьяну остаться здесь, застолье неловко притихло. Молчанье прервал Ульмаскул-бабай.
— Ну, это вы зря… Негоже заветы покойного Нигмата, деда Сарьяна, забывать, — решительно сказал он, строго посмотрел на старуху и перегнулся через стол к Кайсарову: — Да вызнаете, что он за человек был?
Секретарь внимательно, согласно кивая головой, слушал разговорившегося старика, время от времени поглядывая на Сарьяна и переводя с него взгляд на мать… И хоть он понимал, что такие, как Сарьян, позарез нужны колхозу, сознавал и то, что душа этого рано поседевшего парня будет рваться на завод. А что работать будет демобилизованный солдат до седьмого пота, в этом Кайсаров не сомневался. Руки, державшие оружие, накрепко возьмутся за плуг, это закон жизни. Ему вспомнились фразы, которыми они обменялись с Сарьяном в машине.
— Сарьян прав, его место на заводе. Его руки сейчас нужнее там. Стране строиться надо… — убежденно произнес он. — И учебу продолжать надо. Обязательно! А то, как у нас говорят, незаконченное дело снегом заметает.
— Не так уж много до окончания осталось, — кивнул Сарьян. — Забылось, конечно, многое. Да ничего, наверстаю.
А мать плохо вслушивалась в разговоры, глядела и не могла наглядеться на сына. Солдат… Награды. Господи, могла ли она подумать, что и на его судьбу выпадет война, будь она проклята! Ей представилось, как встретят Сарьяна на заводе: с почетом, уважением, как героя. И, окрыленная этой грядущей радостью, она птицей носилась по избе, выставляя на стол новые угощения.
— Лишь бы войны не было. Только там начинаешь понимать, что ты потерял, — сказал Сарьян.
Сайда посмотрела на него пристальным взглядом и тихонько вздохнула. И тут же грустно сказала:
— Учеба учебой… А смотрите, что творится? Молодежь уезжает на учебу, а назад кто возвращается? Ну, кто? Рабочих рук в колхозе с каждым днем все меньше…
— Ну, не везде же так, — возразил Кайсаров. — Возьмите, к примеру, колхоз «Звезду». Да оттуда молодежь никакими калачами не выманишь. Потому что их учат, к их труду уважительно относятся. Дают молодым понять, что они сейчас — главные в деревне.
Подал голос Ульмаскул-бабай:
— Сами мы виноваты во многом.
— Не мешай людям есть, — оборвала его жена. — Раз сам виноват, помалкивай. Чья бы корова мычала… Не ты ли глотку свою драл когда-то: выберем да выберем нынешнего председателя. Вот и выбрали.
— А ты что, не голосовала, что ли?
— Я? Да ни в жизнь!.. Если хочешь знать, я хотела Сайду предложить. И сам ты, старый черт, все время нашептывал: мол, грамотная, в институте учится, не голова — Верховный Совет. Иль забыл?
— Так ведь… больно молода еще.
— Людям по работе воздают, не слыхал?
После пирога на столе появился пышущий жаром ведерный латунный самовар. Зазвенели чашки. Ульмаскул-бабай с женой, остановившись на
