комнату, Минсылу как-то взяла мандолину, тронула струну. И вдруг — так, что она даже испугалась, — захотелось поговорить с Максимом, поговорить просто так, высказать, что томит ее, — без нелегких слов и недомолвок, которые тенью легли на их отношения…
А были они у них дружеские, ровные. Так шло до того дня, пока Максим не сделал предложения. Внешне как будто ничего не изменилось. Но встала меж ними невидимая стена, ударившись о которую, гасли чувства, а обычные слова приобрели какой-то опасный смысл.
На днях Максим постучался к ней. Вошел и, улыбаясь, несколько мгновений смотрел на нее. Минсылу первая не выдержала и ответно улыбнулась. Спросила дружеским тоном, словно между ними ничего не происходило:
— Ты чего?
У Максима потеплели глаза.
— Ты как тихий ясный вечер. Прямо расцвела.
— Твоя радость передалась, наверно?
Он ожидал всего, но только не такого вопроса.
— Радость?! Моя?!
Минсылу прошлась по струнам. Давно она так хорошо не играла — сама чувствовала это, — звуки были чисты и легки, струны отзывались послушно и чутко. Увлекшись, на какое-то время забыла о Максиме. Это была одна из самых любимых ее мелодий — «Кара урман»[22], и удавалась она ей редко, в минуты особого душевного подъема. Максим не отводил от нее глаз, и она бессознательно чувствовала, что она сегодня действительно может волновать…
— Красивая мелодия… — сказал, словно очнувшись, Максим. — Я ни разу не слышал.
— Старая, народная. Мама в детстве пела мне… Я просто вспомнила твою вчерашнюю блондинку, и в голову пришла эта мелодия.
— Блондинка? Она же учиться ко мне ходит, ей нравятся мои работы, вот и все, — растерянно ответил Максим.
— А ее работы… как тебе?
— Трудно сказать… — Максим пожал плечами. — Она ж только начинает. Рисунок еще слабый, а это главное. Есть, правда, чувство, настроение… Помнишь, я сомневался одно время: может, ошибаюсь, что пишу на военные темы? Стоит ли ворошить в памяти людей недавние военные годы? Ты еще успокаивала, мол, ты прав, люди не должны забывать об этом. Так и эта девчонка… смешная, говорит, вы тяготеете к батальной теме, попробуйте что-нибудь масштабное. Смешная такая…
— Знаешь, с этого слова «смешная»… может начаться что-то серьезное. Ты ее полюбишь…
— Не знаю… — голос Максима прервался. — А ты своего согласия не даешь…
— И не дам! — почти вскрикнула она. — Запомни раз навсегда!
Минсылу выпалила эти слова залпом и сама испугалась за себя. Настроение ее резко упало. Максим, попрощавшись, ушел к себе. Минсылу в тот вечер долго сидела на кровати, обхватив и прижав к лицу подушку. На нее вдруг с неодолимой силой нахлынули воспоминания о Сарьяне, о родине. А еще о Ташкенте, о комбинате, ее властно потянуло туда, назад, в Среднюю Азию. Да и мать в письмах все чаще просила дочку вернуться.
— Скорее всего, я уеду в Ташкент, — решительно сказала она на следующий день Максиму. — Моя помощь тебе уже не нужна.
На Максима было жалко смотреть, он как-то сразу поник, словно стал меньше ростом. И беспомощней.
— Мне без тебя совсем плохо будет, Минсылу.
Но она не могла себя пересилить. К Максиму она относилась по-братски. Искренне жалела его. Но жалость — это не любовь. И нечего мучить друг друга.
И ей сразу стало как-то легче. Решение принято! Ехать, ехать! Что держит ее здесь? Максим? Но все ясно теперь, все стало на свои места. Подслеповатый в тонких любовных чувствах, он все еще был убежден, что причина ее отъезда — беленькая художница, и никак не хотел понять главного. Ходил растерянный, поникший. Вдобавок, проработав на субботнике по посадке деревьев, схватил жестокую простуду. И снова его положили в госпиталь, и снова Минсылу, повинуясь своему, ставшему привычным, долгу, осталась…
2
Посоветовавшись между собой, врачи пришли к выводу, что необходим консилиум. Состояние Ковалева вызывало настоящую тревогу. Была приглашена и Минсылу. Врачи попросили ее высказаться — все-таки она была одной из самых опытных сестер. Да и другие, далекие от медицины, причины заставили пригласить эту голубоглазую, миловидную, с независимым характером сестру.
— Он вообще после ранения ослаб. Да и восприимчивый слишком, нервничает по малейшему поводу, — осторожно сказала Минсылу.
Худой, б очках, с усталым желтым лицом пожилой врач прервал ее:
— И в прошлый раз вы говорили то же самое. Что между вами происходит? Да, да, между Ковалевым и вами? Недомолвки, обиды…
— Недомолвки? Между нами… происходит? Да как вам… — Минсылу, разрыдавшись, выскочила из ординаторской.
…Кто-то постучал в дверь комнатушки Минсылу. Неуверенной походкой вошел пожилой врач. Лицо его было явно обескураженным.
— Я прошу простить меня за бесцеремонность…
Первым желанием все еще не успокоившейся Минсылу было высказать ему накопившиеся злые слова — обида была слишком острой. В самом деле, не знать покоя ни днем ни ночью, ухаживать за ним в Ташкенте и в разрушенном Витебске, ухаживать, в сущности, за чужим для нее человеком, забыв о личных делах… Но она взглянула на сконфуженного, искренне огорченного врача и смягчилась.
— Чего уж там. Проходите, садитесь.
— Спасибо. — Он сел на краешек табурета. — Хотел бы вам дать один совет, я постарше вас. Конечно, если сочтете нужным выслушать.
— Слушаю.
— Положение Ковалева чрезвычайно тяжелое, чрезвычайно. У него двустороннее воспаление легких и, к несчастью, открылась старая рана. Он слаб физически, несмотря на такую мощную на вид фактуру. — Врач, сцепив пальцы, смотрел на пол. — Я уже не говорю о нервной системе… Ему ни в коем случае нельзя волноваться. Вы знаете, что одну пулю извлечь не удалось, она почти касается сердца, понимаете? Еще одно сильное душевное волнение — и возможен, даже неизбежен летальный исход.
— Что же делать? — почти крикнула она.
— Мы сделаем все, что сможем. На консилиуме решили после некоторого отдыха сделать операцию. Но повторяю, ему категорически противопоказано волнение. Мы очень надеемся, Хабирова, и просим вас пока никуда не уезжать…
Минсылу вздохнула.
— Как я его могу бросить сейчас, доктор, что вы…
— Вот и прекрасно, значит, договорились. Всего хорошего.
Врач ушел.
Минсылу, с опухшими от слез глазами, некоторое время просидела в полутьме, а потом решительно набросила на плечи платок и поспешила в госпиталь.
Максим лежал на спине с закрытыми глазами. На посеревшем лице его выступили бисеринки пота.
— Как себя чувствуешь, Максимушка? — нагнулась к нему Минсылу.
Максим попытался улыбнуться. А когда услышал, что она никуда не уедет, тихонько вздохнул и взглядом, полным нежности, долго смотрел на нее.
Минсылу просидела у его кровати всю ночь. И все эти долгие часы перед ее глазами стояла та блондинка, девушка-художница. «Придет она или нет, узнав о его болезни?»
Лишь под самое утро Максим
