звездам, в ночной светящейся дымке, и нет сил остановить их. Будто вырвались они из тяжкого подземелья и спешат теперь нагнать упущенное, неясно мерцающее вдали, что-то очень похожее на сказку. И лишь предостерегающий голос растаял сзади:
— Закусят удила кони — погибнете!..
Сарьян встрепенулся и проснулся окончательно. Страна детства осталась где-то позади в ночной синеве.
5
Радость! Многообразная, переливающаяся всеми цветами радуги, как сама жизнь. Хороша не та преходящая зыбкая радость, которую способна потушить любая маленькая невзгода, а большая, настоящая радость, освещающая человека изнутри, могущая подготавливать его к многотрудным испытаниям.
Говорят, улыбка дороже клада. Втрое дороже она, если завоевана дорогой ценой. Если спрятана глубоко в сердце и не каждому встречному открывается она. Потому что эта награда выстрадана тобой.
Сарьян с какой-то опаской подходил к проходной завода, словно прислушиваясь к самому себе и спрашивая сам себя: не исчезло ли в тебе то глубоко скрытое мужское благоговение перед ним, перед заводом, который вывел тебя в люди? Он вслушивался в ритмичный шум цехов, в грохот железной дороги, вглядывался в очертания родного механического.
На улицах стоял победный запах цветущей черемухи.
«Вот здесь, на этом самом месте, я прощался с тобой, завод, уходя на фронт, не зная, доведется ли сказать тебе: здравствуй! Я пришел. Здравствуй, на веки вечные!..
Мне часто чудились в мокрых окопах запахи твоей горячей окалины и радужной стружки из-под резца, слышался хриплый твой гудок, я вдыхал сытный аромат горячего пара твоих котельных. У меня явственно зудели руки, мне казалось, что вот сейчас, закончив смену, я пойду вместе с моими ребятами в твои душевые…
Я вернулся к тебе…»
Сарьян, забыв обо всем на свете, наслаждался этим непередаваемым чувством узнавания… И вдруг сзади раздался удивительно знакомый голос. Оглянулся… Вишняков! Секретарь парткома в изумлении раскинул руки. На постаревшем лице его — растерянная улыбка:
— Сарьян?!
— Василий Харламович!
Они обнялись. Сухощавый Вишняков так притиснул Сарьяна к себе, что винтик ордена Красной Звезды больно впился в грудь. Он сразу же повел его к директору завода Мостовому, главному инженеру, к Рахмаеву. И Сарьян видел, как нелегко дались им эти военные годы. Война, война… Постарели, сдали старые товарищи. С особенной ясностью он понял, что и здесь был фронт, требующий полной отдачи, самоотречения, мужества.
Друзья повели его по заводу. Конечно же, сразу зашли в механический, и Сарьян поразился тому, что цех оказался буквально напичканным новыми мощными станками. Ему вспомнился разговор с Кайсаровым, твердившим ему об учебе. «Да, тут с его техникумом и делать нечего. Смотри-ка ты, какая техника пришла. А что будет завтра, послезавтра?»
Его быстро окружили. Руки болели от бесчисленных пожатий. Всплакнула и крановщица Мархаба-апай. Обняла его, вспоминая погибшего мужа. А вечно хмурый фрезеровщик с каким-то радостным изумлением проговорил:
— Выпала же карта парню, в живых остался!
Радостно поблескивая черными глазами, тянет к нему руку предцехкома. Торопливо прячет под платок выбившиеся волосы, прихорашивается дочка Мархабы-апай Сэскэбикэ. Радостным возгласам нет конца. А Петро Иванченко от избытка чувств даже на руки подхватил.
А-а, вот и Хасанша! Улыбаясь во весь рот, торопится к Сарьяну. Рядом с ним его дядя Афлетун. Петро успевает сказать Сарьяну:
— А Хасанша на заочном, в институте…
— Ты писал.
— Да, правда. А того ты не знаешь, наверно. Заведующий складом. Недавно у нас работает.
— Как не знать. Это его дядя, Афлетун Ширяев.
— Точно! А откуда ты…
— Так уж вышло, что знаю, — улыбается Сарьян и протягивает руку Хасанше, а потом Ширяеву: — Здравствуйте, давний знакомый. Значит, и вы здесь?
— Здесь, — машет рукой тот. — Судьба, она такая заковыристая штука…
Сарьян идет дальше. А тут как тут Сэскэбикэ. С восторженной улыбкой глядит на него, переводит взгляд на награды, слегка подвитые волосы горят на солнце, как корзинка подсолнуха.
— Сарьян, здравствуй!
— Какая ты хорошенькая стала, Сэскэбикэ! Прямо цветок!
Девушка фыркает и не сводит с него глаз. Потом переводит взгляд на добродушно улыбающегося Петра.
— Всем хороша ты, Сэскэбикэ, — продолжал Сарьян. — Только…
— Что?
— Подросла бы чуток, отменная жена была бы кое-кому.
Девушка от души смеется, показывая ровные белые зубы, и берет под руку Петра.
— Мал золотник, да дорог, — со значением говорит Петро.
Так во встречах, разговорах и расспросах незаметно прошел день. Из цеха он вышел, утвердившись в своем решении немедленно продолжить учебу в институте. Захваченный радостными впечатлениями, он долго стоял на перекрестке и смотрел на завод. И вдруг с силой хлопнул себя по лбу:
— Вот это да! Я же, кажется, даже заикаться перестал!
И рассмеялся. И тут же увидел грациозную девушку, вошедшую в проходную. «Постой-ка… уж не Дания ли это? Ну, конечно, она. Вроде даже стройнее стала».
Он пошел вверх по улице. Откуда-то выскочил бродяга ветерок, тронул тяжелые гроздья цветов черемухи, и белый рассыпчатый дождь душистых лепестков осыпал Сарьяна…
Глава семнадцатая
1
У этой липы, когда-то величественной и стройной, в войну снесло верхушку снарядом. Но и после того как отгремели последние залпы, она все еще продолжала пышно цвести по весне, заполняя своей кроной госпитальный переулок. И вдруг в этом году она рухнула на глазах у пораженной Минсылу. Сторож госпиталя, мигая подслеповатыми глазами, глядя то на увядшую крону, то на срезанную вершину, вздохнул:
— Эх, все еще гуляют ветры войны по белу свету. Когда это кончится, одному господу богу ведомо…
Минсылу стало немного жутко от его слов, словно где-то рядом крался в этой благословенной тишине Азраил[23], призрак смерти и угасших надежд.
Вихри войны… Ее тревожное дыхание чувствовалось и в маленькой палате, где лежал Максим. Глядя на него, Минсылу сильно волновалась: «Выдержит ли операцию? Как сложится послеоперационный период?»
Во время одного из дежурств Максим попросил ее:
— Посиди со мной, кошки на душе скребут. Измучил я тебя, наверно, просьбами? Тоже мне, минер, гроза смерти.
— Я сейчас, сейчас приду… Только укол сделаю в соседней палате.
Они долго сидели вдвоем. За окнами плыла тихая синяя ночь.
— Странно… Особенно сильно в последнее время я по деревне скучаю, — задумчиво сказал Максим. — В поле хочется, косу в руки взять.
— Вот поправишься, и поедете в деревню. — Она намеренно сказала «поедете», имея в виду Лесю.
Максим мечтательно улыбнулся.
— И малевать времени вдоволь будет, — с какой-то небрежной легкостью сказал он и вскоре уснул с этой непонятной мечтательно-небрежной улыбкой.
На следующее утро настроение его заметно поднялось. Может быть, сказалось и улучшение рациона. Пришла пора ягод и ранних овощей. Во всяком случае, врачи радовались его аппетиту и жизнерадостности. И приближения операционного дня
