мысли о том, что в следующий раз с выбором председателя будут поаккуратнее, помирились. Сайда, которую все еще беспокоила какая-то мысль, снова обратилась к секретарю райкома:
— Еще одно дело, товарищ Кайсаров. Почему бы, к примеру, в сельских школах не учить ребят нужным специальностям? Ну, скажем, полевода, механизатора? А в городах готовить из них кадры для промышленности?
Секретарь внимательно выслушал ее. Мысль агронома была верной, хотя и не новой.
— Дело, конечно, очень важное. Думаю, что вопрос этот будет рассматриваться в общегосударственном масштабе. Обязательно. Хозяйство-то поднимать надо.
— Даже такой простой вещи надо учить, как оформление документов.
Кайсаров кивнул.
— Тоже верно. И этим не ограничиваться. Вообще нашим учебным заведениям пора думать над тем, чтобы готовить по-настоящему высокообразованные, злые на работу кадры.
Снова подал голос Ульмаскул-бабай:
— Верные слова, секретарь. Особенно деревни это касается. А то появились такие, что уж стариков со счета сбрасывать начали. Один такой приехал к себе в село, в гости, стало быть, и пошел из себя разные фигуры гнуть. Хворостина несчастная. И говорит-то не по-нашему, хотя и слова его вроде бы те. Культу-урным себя решил показать. Ну, не вытерпел я, говорю: брось ты здесь русский язык ломать-коверкать. Скажи-ка лучше нам, грамотей, как по-русски будет «завязка лаптей?» Смотрю — мнет себе башку, а ответить — ни бе, ни ме. Хотел вывернуться: мол, времена не те, социализм строим… Ну, наши старики так и скорчились от смеха на завалинке…
По тому, как вспыхнуло лицо Сайды и как она опустила голову, Сарьян понял, что старик рассказывал о Хасанше. А старика понесло:
— Пустоцвет — вот ему имя. Такую жену оценить не мог, елгыуар[21]. А еще брехню несет, готов аксакалов по плечу похлопывать. Сказал я ему: сопля ты висячая, мы в лаптях всю жизнь проходили, чтоб ты, бездельник, в лакированных ботинках топал. А теперь на нас и поплевывать можно, по-твоему? А он губы выпятил, эдак через зубы сплюнул и какое-то паскудное слово мне в ответ — «гуд бай», что ли? Ну, тут уж я не сдержался. Была в руках вот эта самая палка, а ее весь аул знает, огрел его по спине. Веди себя по-человечески перед стариками. Петух, он всегда петушится, пока по гребешку не ударят.
— И правильно сделал! — решительно поддержала его вечно возражавшая старуха. — Сильнее надо было…
Так за разговорами и воспоминаниями не заметили, как время перевалило за полночь. Когда вышли провожать Кайсарова к машине, деревня спала мертвым сном безмерно уставшего за день человека. Лишь в палисадниках и на речном яру заливались соловьи.
Распрощались и со стариками. Долго стояли у ворот, пока за поворотом не погас свет фар. Сарьян пошел провожать Сайду. Когда они остались вдвоем, постоянно мучившие мысли о Минсылу вновь охватили Сарьяна. Но разговор о ней облегчения не принес, скорее растравил. Ничего нового не могла сообщить и Сайда. Сарьян остановился на улице у черемухового дерева… Вдруг раздался свистящий шум крыльев. Черной тенью мелькнул рядом филин. Встревоженно заметались птицы.
«Подругу ищет», — машинально отметил Сарьян, напряженно вслушиваясь в темноту и ожидал ответного призыва.
Наверно, что-то случилось, если так встревожена ночная осторожная птица.
Вновь раздался тревожный голос птицы, теперь уже со стороны заброшенного подворья Минсылу. Он становился все жалобнее и тише, пока не угас совсем… А ночь была удивительно теплой и тихой. Над деревней — крупные, хоть бери их в ладонь — качались звезды. Сарьян долго стоял еще у черемухи, не в силах расстаться с этой полной скрытого смысла тишиной, которой ему так не хватало в последние годы и особенно там, на фронте. Стоял не шелохнувшись, завороженный напевами родной стороны…
Глава шестнадцатая
1
Говорят — чужую беду руками разведу.
Минсылу за нескончаемыми хлопотами и бессонными ночами и не заметила толком, что за окнами торжествует весна… Как-то сразу зазеленели уцелевшие от бомбежек скверы. И первые птичьи хороводы начали по ночам тревожить сердца раненых в больничных палатах. Госпиталь оживал на глазах. Врачи разрешили распахнуть окна.
Зимой Минсылу было легко. А весна — буйная, несущая радость неустанного обновления — снова начала томить ее, пробуждая неясные, странные желания.
Весна сорок шестого. Едва ли не самая тяжелая послевоенная весна. Впереди была засуха, и никто о ней еще не мог знать. А следы прошедшей войны были повсюду — в черных остовах разрушенных домов, во взрытой, искалеченной земле, в страшно иссеченных осколками деревьях. Березы, как живые, плакали соком, лившимся из ран…
И пришла пора великого воссоздания жизни — на запад шли бесконечные составы с продовольствием, нефтью, тракторами, эшелоны с людьми.
Тянулись на запад и те, кого разбросал по огромной стране огненный вихрь войны. Шли по изрытым дорогам, добирались на лошадях, попутных разбитых машинах, на крышах вагонов. И за этот немыслимо короткий срок разоренные, разрушенные районы наполнялись жизнью. Война не убила в людях главного — неистового желания жить, и жить лучше, чем раньше.
Земля залечивала раны. А кто сможет вылечить ноющие от невозвратных утрат сердца? Долго, очень долго будут еще саднить эти раны, будоража память. В том, сорок шестом, на диво расплодились голуби — их веселые стаи можно было видеть на крыше едва ли не каждого дома, и не одна женщина украдкой вытирала слезы, глядя на воркование голубиных пар…
Минсылу видела, как тоскует Максим. Но ничего не могла поделать с собой. Невольно страдали оба, И, будто стараясь заглушить свою боль, Максим рисовал. Рисовал исступленно, жадно, с какой-то злостью, стараясь насытить краски буйством необычайной весны.
Но это были не пейзажи. В нем, в солдате, неукротимо и тревожно клокотало огненное прошлое. И в его тесной и по-холостяцки неуютной комнатушке, громко именовавшейся мастерской, росла стопка бесчисленных рисунков-воспоминаний о недавних боях. С них глядели строгие лица друзей — и живых, и погибших, и пропавших без вести. В конце марта он даже решился показать свои работы на городской выставке художников-любителей и, к своему великому удивлению, занял второе место. Это подхлестнуло его, прибавило уверенности. Он часами не выходил из своей комнатушки, до изнеможения колдуя над очередным рисунком или этюдом.
Появились и новые знакомые. Но приходили они изредка, словно бы ненароком. А невысокая девушка со светлыми льняными волосами стала появляться все чаще. Пришла и третьего дня, и вчера навестила. Нужно, наверно, ждать ее и сегодня. Придет и будет так хорошо молчать, глядя, как работает Максим Ковалев…
Минсылу с легкой грустью наблюдала за тем, как меняется на глазах Максим, как исчезает в нем нервная неуверенность, мнительность… Придя к себе в
