class="p1">Кайсаров оглянулся.
— А какая же работа больше по душе?
— Хотел бы на старое место, на завод. Если возьмут.
— Возьму-ут! Как не взять, если там работал, да еще фронтовик! Правда, и нам здесь ох как работнички нужны. Не передумаешь?
Председатель колхоза не расслышал ответа солдата, он все пытался вспомнить его. «Мирхалитов… Кажется, слышал! Но ясно одно, что призывался он не из деревни, раз говорит, что работал на заводе».
— А чей же ты сын будешь, Сарьян?
— Отец у меня давно умер, агай. Вернее сказать, кулаки убили. — Кайсаров и предколхоза переглянулись. — А мать жива. Залифа зовут, ее-то вы должны знать.
— Отца Исангулом звали? — спросил секретарь, припоминая имя первого руководителя коммуны, а затем и колхоза.
— Да, Исангул, — ответил Сарьян и сразу встрепенулся: — Вы знали отца?
— Да, знал. Золотой был человек!
Председатель колхоза тоже оживился.
— Вот оно что! Ну, что ж, поехали, обрадуем старую.
— Конечно, — улыбаясь, поддержал Кайсаров. — А поля осмотреть еще успеем.
Секретарь видел в зеркальце, как нетерпеливо выглядывает парень из окошка. И подумал, что выше счастья, чем возвращение домой, у солдата не бывает.
4
Вот и родной дом.
— Мама! — выдохнул Сарьян, распахивая дверцу.
Мать стояла на крыльце. Она опустила два полных водой ведра и невольно посмотрела на легковую машину, резко затормозившую у дома.
— Мама!..
Она сердцем услышала его голос. Качнулась, словно под ногами дрогнула земля. Опрокинула ведро с водой. Широко расставила руки и радостно крикнула:
— Сынок!.. Улым!
И мелкими спотыкающимися шагами начала спускаться с крыльца, по которому стекала вода.
— Смилостивился аллах… Сынок мой! Дождалась светлого дня!
Слезы застилали глаза. Она, не чуя земли, летела, бежала к воротам и уткнулась в грудь сыну. И замерла. Схватила его в объятия. И, не веря глазам, снова и снова вглядывалась в его лицо, ее высохшие руки без конца гладили волосы, плечи, щеки младшенького… Сарьян бормотал что-то невразумительное, счастливое, осторожно поддерживая мать.
Ах, материнские руки! Что может быть роднее их, этих худеньких, в маленьких трещинках от неустанных трудов. Пахнут они свежеиспеченным хлебом, терпкой сухой коноплей, дымком домашнего очага. Не они ли взрастили богатырей, отстоявших родную землю от темной вражьей силы? Неутомимые во время работы, пленительные во время веселья, дарящие успокоение во время горестей и неудач, святые материнские руки!
Когда улеглась первая радость встречи, мать снова и снова вглядывалась в лицо сына. Как он изменился! Увидев седые виски, с тайным ужасом заметила его запинающуюся речь… Осторожно — одну за другой — бережно потрогала боевые награды.
— Вырос-то как, ласковый мой! И повзрослел. Ну, дай тебе бог долгой жизни, ведь вынес-то сколько! — она ласково гладила его по спине и, прежде чем повести домой, поманила его пальцем и кивнула на ветлы, росшие у гумна.
— Помню, в тот год, когда ты уехал, буря такая поднялась, не приведи аллах. Вот у этой молоденькой ветлы и сломало ветку. Так я уж привязала ее к стволу, ухаживала, как за хворым ребенком… И загадала, что если суждено тебе вернуться живым домой, ветла приживется… И видишь сам, зажила рана. Даже следов не видать.
Сарьян обнял ее.
— Не волнуйся, мам. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я здоров, как… как эта ветла. Еще мы с тобой поживем!
Мать, вытирая концом платка слезы радости, поставила самовар, набросила на стол белый, как сахар, ашъяулык[18], достала сохраненную для сыночка пшеничную муку, сбегала в погреб и принесла оттуда огненно-красную, сочную калину, придвинула к нему тарелку с любимым красным творогом и начала спешно разжигать печь.
Сарьян, усмиряя волнение, уселся на знакомую с детства скамью. Оглядел дом. Он не изменился. Все так же на кровати высятся горкой взбитые подушки. На полке лежат постаревшие его учебники. В открытом шкафчике — несколько тарелок, деревянных ложек и большой черпак. Вдруг взгляд его остановился. Со стены прямо на него со старой фотографии смотрел он сам и рядом брат Валихан. И оба улыбались. У Сарьяна дрогнуло сердце. Брата нет в живых. Погиб на фронте… Невольно вспомнился и тот теплый осенний день, когда Сарьяна принимали в партию. Именно тогда и сфотографировались. Хорошее у обоих тогда было настроение. И ник-кто из них не догадывался, не думал о том, какие лихолетья их ждут впереди…
Встретиться с Сарьяном пришла едва ли не вся деревня — изба не пустовала ни минуты. Жена Ульмаскул-бабая хлопотала вместе с Залифой — разве обойдешься в такой светлый день без традиционного чак-чака? Уж кто-кто, а она считалась первой в округе мастерицей по чак-чаку.
По-разному зовут это удивительное, тающее во рту кушанье. Кто — «тош», кто — «май ашы». А вроде ничего премудрого: замешанные на яйце шарики из теста варят в кипящем масле, а потом — непременно в меду. Бывает готовый чак-чак похож на пустотелый орех розоватого или желтого оттенка. Можно и просто так его есть, но лучше с чаем. Да и при простуде лекарство отменное. Поешь его, прихлебывая чай, — но обязательно горячий и душистый, — и хворь как рукой снимет.
Нет, неужели это не во сне? Он, Сарьян, исходя обильным потом, держит на вытянутых пальцах чашку с крепко заваренным янтарным чаем и прихлебывает из нее — шумно, с наслаждением, с полузабытым ощущением полного блаженства. Сколько раз он мечтал о такой минуте в сырых окопах! Угадав предупреждающее движение матери, он решительно перевернул чашку и положил ее на стол вверх донышком.
— Не могу, мама!.. Спасибо!
— Совсем не ешь, сыночек. Выпей еще, небось соскучился по домашнему угощенью… Один тоже вот так говорил: сыт, не могу, а потом еще девять тарелок супу умял за милую душу…
И мать, смеясь, налила новую чашку. Сарьян не стал противиться.
Он знал этот любопытный обычай, связанный в родных местах с чаепитием. Если перевернул чашку — значит, сыт, больше уже не наливают. Вернее, можно не наливать — хозяйка, не ахти любящая угощать, так поступает. Если гость, который еще вдоволь не наевшись-напившись, только для вида перевернет чашку вверх донышком, мол, пусть не подумают, что обжора пришел, так у скупых он и остается без чая… Коль уж попадешься к гостеприимной хозяйке, то покрепче держи даже перевернутую чашку, иначе она опять будет полной…
5
Ближе к вечеру Сарьян все чаще стал поглядывать на дорогу, уходящую в поле. «Когда же они закончат работу?»
Мать, имея в виду секретаря райкома, то и дело озабоченно спрашивала:
— Не едут еще?
— Едут! — обрадованно вскочил с места Сарьян.
Залифа-апай всполошилась и, спрятав волосы под платок, завязав его концы на затылке, вновь захлопотала у печи.
— Проголодались небось на свежем-то
