ни просьб, ни жалоб — пока!
Мельтешил снег, на дороге вспыхивала поземка, а стужи большой не было, и вода в радиаторе не замерзла; Родион Аверьянович включил зажигание и, выворотив к середине проулка машину, погнал ее, торопя. Размышляет тут от безделья старик! Про него, Лихова, как-то прознал, про отношения с главным инженером. Да ладно, пусть знает, пусть говорит!.. Засвистел встречный ветер, захлопал брезентом двух боковин; навстречу летел хвойный лес, но еще не поравнявшись, расступался услужливо и сваливался черной массой по сторонам. Вот такая езда Лихову нравилась. На свободной дороге, при быстрой езде он чувствовал себя царем, богом. А чтобы везде и во всем богом, царем — этого… этого не должно быть. Кто-то хотел бы поделиться с ним властью? Главный инженер Кузнецов? Ну, пожалуйста! «Вот пойду в очередной отпуск, оставайся за меня, развернись. А я со стороны погляжу…»
Морозы этой зимой не отличались суровостью, уже во второй половине февраля зачастили оттепели, март начался не с диких плясок пурги, как было в прошлые годы, а с тихой, вкрадчивой измороси, точившей снег и шуршавшей в снегу; после женского праздника развезло, казалось, вот-вот вздуется, зашевелится Чулым. Весна бралась за свое без оглядки. Весной, когда валка и вывозка леса почти что остановились, а лесосплав еще не начался, Родион Аверьянович и решил взять отпуск. И взял бы уже в конце марта, да пришла радиограмма из комбината, явиться на совещание в комбинат. Лихов быстренько сообщил, что вместо него прибудет главный инженер. Ему ответили: вопрос исключительно важный, круглогодичная на все сто процентов работа в лесу, ликвидация порочной сезонности, быть самому.
Ну, сам так сам, пусть главный развертывается и сейчас, пока он ездит в командировку, и потом, когда будет гулять!
5
Обычно, приезжая в комбинат, Родион Аверьянович привозил с собой полный портфель и объемистую авоську подарков: машинисткам и секретаршам — конфетки в нарядных обертках, с обязательным добавлением смешного рассказа о рыбной ловле или соболиной охоте в причулымской тайге, милым женщинам отдела материально-технического снабжения и главной бухгалтерии — одеколон и духи в роскошных коробочках и флаконах, плюс малосольная рыбка, по преимуществу стерлядь, по штучке, по две, некоторым из мужчин, собственно, троим начотделам, — по доброму куску осетрины или увесистому ленку. Иногда вместо конфет и духов были какие-нибудь Чебурашки, вместо речной рыбы — сохатина или кедровый орех.
Привозил это Лихов, как он считал, не для того, чтобы кого-то задобрить, что-то выгадать для себя, для своего леспромхоза, он отвечал добром за добро, причем знал, что отвечает не эквивалентно, ему дают куда больше, чем он: и премий разных дают, и почета, славы как передовому директору и чуть ли не постоянному победителю в соревновании. Без их помощи он не ускакал бы так далеко.
Еще лет десять назад, только начиная карьеру директора леспромхоза, Лихов заметил, что в комбинате заинтересованы, чтобы какое-то из хозяйств выделялось как лучшее, шло впереди, чтобы по нему равнялись все остальные. Передовика отмечали вымпелами и знаменами, о нем писали в областных и центральных газетах; передовой леспромхоз скорей получал деньги на строительство, например, клуба, библиотеки; коллективу передового выделяли больше путевок на курорты и в санатории… Родион Аверьянович страстно хотел сделать свой леспромхоз заметным, передовым.
И он этого с годами добился, за ним прочно закрепилась слава умелого руководителя, волевого. На голову его посыпались почести. Он привыкал к ним и все меньше удивлялся собственному успеху. Привыкали и в комбинате, что его леспромхоз — лучший из лучших, и старались ему помогать: что-то новое из техники — лиховцам, жилой дом и какой-то единственно разрешенный объект соцкультбыта — им, им. Чем же мог ответить Родион Аверьянович на всеобщее к его леспромхозу внимание? Уж, конечно, не подарками — делом, работой. Ох, понаматывал на колеса нелегких лесных километров его, директорский, вездеход! По названию вездеход, а посидела машина в снегу и грязи, покуковал в ожидании вызволения директор! Не проходил вездеход — садился верхом на лошадку, и лошадь не пролезала — шел пешком или на лыжах и уговаривал, приструнивал, требовал, чтобы был обязательно план. Допускал перегибы, смущался, встретив обиженного, и оправдывал себя только тем, что лес рубят — щепки летят.
Итак, ехал с подарками. И что это — взятка? Подхалимаж — эти куски медвежатины? Заискивание — эти конфетки?..
В машбюро забрел лохматее, чем медведь: доха пестрая, до полу, ушастая шапка, унты, нанес холода и, конечно, лесных страшных-престрашных видений девчонкам, они завизжали, а потом обступили цыплятками, принялись дружно клевать высыпанные на стол леденцы. Милым женщинам привез шесть купленных туесков, наполненных непокупной клюквой, и два из них сразу после машбюро занес в отдел материально-технического снабжения, с остальными поднялся на верхний этаж комбинатовского здания, в главную бухгалтерию.
— Ну, милые женщины!..
И хотя те не визжали, как машинистки, но дружно заахали и заохали, видя, как их кумир достает из портфеля маленькие берестяные посудинки с замысловато расписанными по бежевому чем-то темно-коричневым. Счетоводу, молодой женщине, сидевшей ближе к двери, — туесок, двум старшим бухгалтерам, уже солидным дамам, — по туеску, туесок — главной и, конечно, милейшей. Поставил перед нею, немного смутившейся, произведение прикладного искусства с двумя стаканами таежного яства и в изумлении отступил на шаг: в кабинете была еще одна женщина, пятая, рылась в бумагах. Не просто пятая — представительница Москвы, очевидно, приехавшая проверять счетных работников комбината, и не просто московская представительница, ревизор, а известная ему по молодым годам Фроська. Пятого же туеска он не имел.
— Извините, не думал, не предполагал. Здравствуйте, Ефросинья…
— Гордеевна, — подсказала она, поднимаясь со стула и, как тогда, солнечно улыбаясь. — Здравствуйте, Родион Аверьянович. Стоит ли извиняться!
— Стоит! Я для вас, Ефросинья Гордеевна, специально закажу в свой леспромхоз. Сейчас же! Завтра будет здесь мой главный бухгалтер, привезет. Или вам, скажите, не нравятся?
— Нет, почему же?! — грудью подалась вперед Ефросинья Гордеевна и осторожно коснулась ладонью красовавшегося на столе туеска. — Такой ласковый, аккуратный!.. — Она опустила на деревянную с ручечкой крышку четыре пальца правой руки с ноготками, как крупные и зрелые клюквины. — Славный туесок!
— Ну и будет у вас точно такой!..
И через каких-нибудь полчаса Лихов разговаривал по рации со своим леспромхозом, наказывал главному бухгалтеру попутно привезти туесок. Два туеска! Один с клюквой, другой с брусникой, — там соседская бабка отыщет в кладовке, вручит. Обещал — надо сделать. Поговорить еще со старой знакомой. Встреча с нею опять озадачила Лихова и встревожила. После пережитого в молодые годы он стал мнителен и пуглив. Ему стало казаться, что Фроська опять появилась на его пути неспроста. Тут с чем-то
