по столовым и магазинам в обрез. Но теперь лучше снабжение. Веселее зажили люди. Активнее стали. Обратил внимание, сколько народу собралось в клуб? Старые и молодые пришли.
— Старые и молодые, — подтвердил Кузнецов.
— Работящие за небольшим исключением люди, старательные. Зарабатывают прилично. А одеваются? Как одеваются! Обратил тоже внимание?
— Да.
— А как я с ними толковал, слышал и видел? Понравилось?
— Нет.
— Что значит, нет? — Родион Аверьянович без надобности надавил педаль тормоза, что машина как бы запнулась. — Чем именно не понравился разговор?
— А чем он может понравиться?
— Ну-ка, ну-ка, дружок… — Машина пошла все медленней, как бы упираясь и царапая когтями дорогу, и стала, Лихов не спеша вылез из нее и распахнул заднюю дверку. — Вылазь! — И главный инженер, даже не спросив, что за причина, застегнул на себе полушубок и переступил узкий порог, угодил по щиколотки в снег. — Стой! Обратно! — И Кузнецов поднял ногу в ботиночке («Все же в ботиночке!»), не говоря ни слова, начал забираться под брезент кузова. — Чем же вам, ферт, не понравился разговор директора с работягами?
— Всем.
«Выходи!» — почудилось Лихову, крикнул он снова, но тотчас сообразил, что крик был внутренний, а это значит, не настоящий, и это порадовало его: новая глупость не совершена.
— Чем именно?
— Рисуетесь перед рабочими леса. И не только перед рабочими. Паясничаете и скоморошничаете. Вместо того чтобы говорить с народом по-деловому и требовать дела, — не спеша и не нажимая на басовое, проговорил Кузнецов.
— Ферт! Я же говорил, ферт!
Больше за всю дорогу они не перекинулись ни одним словом. Главный инженер, поколачивая ботинками по металлическому полу машины, курил; директор леспромхоза гнал вездеход, без конца сбивавшийся с переметенной дороги, чертыхался. «Видите ли, он не так разговаривает с народом! — весь клокотал он. — И кто ему говорит об этом? Да какой-то мальчишка, еще не нюхавший пороха самостоятельной работы в жизни! Сопляк!»
А «мальчишка» и после этого не стеснялся говорить то, что он думает. Был случай, назвал пожившего на земле человека удельным князем, язычником; о его лесном производстве выразился еще более определенно: организуется без особого мастерства и искусства, но старинке: «Эх, дубинушка, ухнем!»
Родион Аверьянович сам чувствовал, недостатки в его директорстве есть, без лишних слов на собраниях, без запарки и штурмовщины в лесу он не обходится, а технику насилует, и безбожно, когда восклицает: «В лес! Все, что крутится и вертится, в лес!» Но одно — чувствовать, даже понимать оплошность в своих действиях и поступках, другое, — чувствуя, понимая, как-то поправляться, — нелегко, ох, нелегко. Нелегко переносить, когда тебя тычут носом в твои недостатки, как слепого котенка или щенка. Тебя, Лихова, директора краснознаменного леспромхоза, передовика!.. И кто тычет?.. Родион Аверьянович сердился на молодого технорука, но сопляком и мальчишкой больше не называл. Старался понять человека, поставив на его место себя. Случалось, заводил разговоры с главным бухгалтером, с председателем рабочкома, не жаловался им, нет, но все-таки сетовал, что получаются у него с юным техноруком постоянные трения. Сослуживцы сочувственно кивали ему, а определенных суждений не высказывали, как видно, стеснялись. Они долгое время работали под началом удачливого директора, помогали ему и пользовались его расположением и помощью, им было непросто и нелегко перейти в какую-то новую веру, точно не зная, насколько она лучше привычного и надежного, поившего и кормившего их язычества.
«Слабаки, — думал Родион Аверьянович, — неспособные поднять своего голоса, слабаки! А вот главный инженер, даром что молод, не боится что-то сказать откровенно». Это возвышало его в глазах Лихова, он тянулся к тому.
4
Матюху Пентюхова в Кипрейной, конечно, не ждали. А он заявился, уже старый и одинокий. Куда его было деть? Пришлось зачислить в штат леспромхоза, сторожем, конечно, с согласия рабочего комитета. Но место подходящее нашлось только в пустом и до поры до времени ненужном рабочем поселке. Там он, сторож, и жил. Один. Но поселок стоял неподалеку от большой лесовозной дороги, и к старику заезжали обогреться и попить чайку шоферы, привозили различные новости. Кроме того, Пентюхов имел свой радиоприемник, день и ночь слушал радио, так что все знал о событиях в мире, о положении в стране.
Директор леспромхоза заглядывал к нему иногда; по долгу службы приходилось и проверять старого, как он хранит какое ни на есть государственное добро, и заботиться о его быте. На этот раз Родион Аверьянович оказался в заброшенном поселке случайно: ехал мимо и завернул. Вездеход, взбороздив снег, остановился у единственного среди множества мертвых домов жилого одноквартирника: из трубы валил дым. Черный, он поднимался невысоко, его заламывало и прибивало к запеленатой снегом крыше. И на низком крыльце лежал снег, целый сугроб, привалившийся тугим боком к дверям.
Гремя обмерзшими досками, Родион Аверьянович растолкал ногами на две стороны снег и потянул к себе скобку дверей, прошел в сени. Из избы пахнуло кислым, овчинным, ударившим в нос после уличной свежести.
— Кто в тереме живет? Петушок — золотой гребешок?
— Где там! — отозвался с кровати Матюха. — Лягушка-квакушка. Не вижу, кто пожаловал на болото. — В полушубке и треухе, он приподнялся на локтях и прописклявил по-бабьи: — А-а, сам Родион Аверьянович, землячок мой и нонешний хозяин! — И уже более мужским голосом, грубоватей: — Проходи, проходи, гостем будешь. — Бас его к старости ослаб, подносился. — Каким ветром, ежели не секрет?
— Ты скажи, почему валяешься на постели, одетый? Немытый, нечесаный? Хотя, что у тебя там чесать!.. Почему печку плохо топишь, холодище в избе?
— Да вот лег отдохнуть да и не заметил, как сморил сон. — Старик уже сидел на кровати, сдирая с головы бараний треух; безусый и безбородый, с морщинистым лицом и запекшейся лысиной, он походил на застарелый по осени гриб; только говорящий был гриб: — Тут еще дровишки попались, дым от них есть, а тепла нету. За сухими бы выйти, дак пуржит со вчерашнего дня.
— Со вчерашнего из дому не вылезал? Вот это да, сторож!
— А что, сторож. В пору брусники тут ягодницы наши, леспромхозовские, ходили, ночевали в бараке и выдавили из рамы стекло, я взял их фамилии на карандаш, отправил в контору, дыры в раме фанеркой зашил. Был случай, шофер проезжающий выставил целую раму и с нею умчался, так я номер машины запомнил и сообщил, не знаю, какие приняты меры. Не задержал вора, так что же, стрелять в него, дурака?
— И со стрельбой твоей мог увезти не раму, не окно с рамой, а весь дом.
— Ну, целый дом, Аверьянович, заправляешь, не увезти. А как бы он раскатал его
