Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 274
Я поднимаю голову-колокол и спрашиваю:
— У тебя совесть есть?
— Он же волнуется, — поражается Машка. Она не понимает, как можно не понять таких очевидных вещей.
— Если он так волнуется, пусть провожает…
Но провожать — это, значит, два рубля на такси. Рубль в один конец и рубль в другой. А если не провожать — только один рубль, притом Машкин.
— А откуда у него деньги? — резонно возражает она.
И действительно, откуда деньги у двадцатилетнего студента Кости?
— Та, — отозвалась Машка в трубку. Это значило: «да», но от нежности и любви у нее обмяк голос и не было сил произнести звонкое согласное «д».
Совершенно не стесняясь моего присутствия, она разговаривает на каком-то своем, птичьем языке, и я узнаю в нем свои слова и полуслова. Этими же словами я ласкала ее маленькую и своего Мужа в начале нашей с ним жизни. Он называл это общение «тю-тю-тю». Теперь эти «тю-тю-тю» — моей взросшей дочери по отношению к какому-то язвеннику Косте. Она несколько раз сказала ему «та». Наверное, он интересовался, любит ли она его, а она, естественно, подтверждала: та. Потом стала пространно намекать, что купила ему подарок ко Дню Советской Армии. Костя, видимо, принялся выпытывать: какой именно? Машка лукавила: клетчатое, удобное…
Я знала, что она купила ему болгарскую фланелевую рубашку за семь рублей. Мне надоело это слушать. Я добавила:
— И пищит.
Машка тут же повторила:
— И пищит.
Костя на том конце провода вошел в тупик. Что может пищать? Кошка? Собака? Попугай? Но птицы и животные не бывают клетчатыми. Машка тоже оглянулась на меня с неудовольствием, видимо, была недовольна моей подсказкой и теперь не знала, в какую сторону двигать беседу.
— Кончай трепаться, — предложила я.
Машка быстро свернула свой убогий диалог. Попрощалась и положила трубку.
— Ляг со мной.
— Ага! — с радостной готовностью отозвалась Машка и в мгновение сняла джинсы и пуловер.
Улеглась рядом, и в свете луны был виден прямой угол ее семнадцатилетнего плеча.
— Ты плачешь? — спросила она с удивлением. — Чего?
— Я разошлась с Подругой. Она меня предала.
Машка помолчала. Подумала. Потом серьезно спросила:
— Ты видела, что у моих белых сапог отлетел каблук?
Я не поняла: при чем тут каблук и моя драма? Потом догадалась, что Машка хочет провести аналогию. Куда следует девать сапог без каблука? Отнести в починку. А если починить уже нельзя, то надо выбросить такой сапог на помойку, забыть. И так же поступить с предавшим нас человеком. Сначала попытаться починить отношения. А если это невозможно — выкинуть на помойку памяти. И обзавестись другой обувью.
— Видела? — переспросила Машка.
— Ну?
Я нетерпеливо ждала аналогии. Моя раскаленная душа ждала хоть какого-нибудь компресса. Но аналогии не последовало. Просто от сапога оторвался каблук и следовало купить новый.
— Мне нечего надеть, — заявила Машка.
— У тебя красные есть.
— Они теплые. А скоро весна. Я совершенно, совершенно без обуви. Какая-то ты, мама…
— Ты что, не слышала, что я тебе сказала? — обиделась я.
— Про что?
— Про Подругу.
— Ну и что? А зачем она тебе? Вы же, по-моему, давно разругались.
— Мы не ругались.
— А тогда чего она перестала ходить? То ходила, а то перестала…
Я вдруг сообразила, что она действительно с некоторых пор перестала звонить и появляться. Но я была так занята, что не обратила внимания на этот фактор. Не придала значения.
— Ладно, — сказала я. — Иди к себе.
Она затаилась. Притворилась, что засыпает и ничего не слышит. Ей хотелось спать со мной. Лень было вылезать. И холодно. Все-таки она была еще маленькая.
— Иди, иди, — потребовала я. — Не выспимся обе.
Я стала сталкивать ее со своего широкого дивана, но она держалась крепко, будто вросла. Я энергичнее принялась за дело, и мне удалось сдвинуть ее на самый край. Но она поставила руку на пол, создав тем самым дополнительную точку опоры, и укрепила свои позиции. Пришлось перегнуться через нее и отодрать руку от пола. Кончилось тем, что мы обе рухнули на пол. Далее я вернулась на диван, а Машка пошла в свою комнату, подхватив джинсы и пуловер.
Я закрыла глаза, слушала звук ее шагов, скрип раскрываемой и закрываемой двери, стук упавшего стула, случившегося на ее пути. И все эти звуки, скрипы и стуки наполняли меня приметами жизни. Раз я это слышу, значит, я есть. Возня и звуки как бы вернули меня с балкона на диван. Стучало и передвигалось по комнатам мое прошлое. Мои предыдущие семнадцать лет. Значит, нельзя отнять прошлое целиком. Что-то все же остается, и это «что-то» не эфемерно, а имеет очертания: руки, ноги, голову, голос.
Я заснула. И спала хорошо.
Странно, но в этот самый черный день моей жизни я спала хорошо.
Этот день можно назвать так: черная пятница. Пятница, будь она черная, серая или розовая, — будний день, а значит, я должна идти на работу.
Я встаю, как всегда, и так же, как всегда, собираюсь в свою лабораторию.
У меня две проблемы: как себя вести и что надеть. Первый вариант: я веду себя оптимистично и жизнерадостно, оживленно беседую с коллегами и смеюсь в подходящих, естественных случаях. Таким образом, я делаю вид, что ничуть не огорчена. Более того, довольна и даже счастлива. И это видно по моему поведению.
Второй вариант: я грустна и подавлена. Всем своим обликом взываю к сочувствию. Но среди моих коллег немало завистников. Зависть — распространенное и в чем-то даже прогрессивное явление, так как движет общество от застоя к прогрессу. Городок Hyp помимо почестей, твидового костюма и белых замшевых сапог одарил меня завистниками. Пожалеть не пожалеют, а уважать перестанут.
Итак: первый вариант нарочит и безвкусен. Второй — унизителен и бесперспективен. Следует придумать третий вариант — промежуточный между первым и вторым. Не веселая и не грустная. Обычная. Нужно только чуть-чуть, самую малость увеличить дистанцию между собой и собеседником. Держать коллектив на расстоянии вытянутой руки.
Вторая проблема: что надеть.
Я могу явиться во всем блеске, молодой и шикарной — относительно молодой и относительно шикарной, но все же достаточно убедительной, чтобы все сказали: где были его глаза, когда он менял то на это? Вернее, это на то.
Я подхожу к зеркалу. У меня выражение птицы, которой хочется пить, а ей не дают, и похоже, она скоро отбудет из этого мира. Рот полуоткрыт. Глаза полузакрыты. Все нутро как будто вычерпали половником для супа, а туда ведрами залили густую шизофрению. Болит голова. Хочется не жить. Это другое, чем умереть. Просто вырубить себя из времени. Однако вырубить нельзя. Надо идти на работу.
Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 274
