Эллисон Пирсон - И как ей это удается?

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70

— Люди интересуются! Дерек Маршалл из Торговой палаты говорит, в жизни ничего подобного не видел. Только с деньжатами напряг, рыбка, но это уж твоя забота. Как там… приисковый капитал?

— Рисковый капитал.

— Он самый.

Папуля добавляет, что на сей раз речь не идет о крупных суммах — так, о сущей ерунде.

— Сколько?

— Дак… чтоб дело запустить.

— Сколько?

— Десять штук плюс на проект, потом на упаковку. К примеру сказать, тринадцать. С половинкой. Ты ж понимаешь, рыбка, я б не просил, если б не поиздержался малость.

Не знаю, изменилась ли я в лице, но думаю, что не без того, поскольку папуля заерзал в кресле, что у любого другого означало бы неловкость. На секунду мне кажется, что до него дошло, как мне осточертели эти его прожекты… но тут папа подается ко мне через стол и опускает свою ладонь на мою:

— Рыбка, если с наличными туго, я ж и чеком могу.

Оставляю отца на станции Мургейт. Отсюда по Северной линии он доберется до Кингз-Кросс, где сядет на электричку. Даю денег на проезд — сумма шальная, в Бостон слетать, оказывается, дешевле, чем съездить в Донкастер, — и добавляю на такси от вокзала до дома. Папуля темнит насчет того, где живет (читай: с кем живет), но обещает ехать прямиком по этому неведомому мне адресу. Попрощавшись, торможу за турникетом, у фотобудки. У меня на глазах отец заводит разговор с уличным музыкантом, жестом небрежного великодушия мечет одну из моих десяток парнишке в открытый футляр от гитары, после чего снимает пальто, аккуратно кладет его на спящую собаку гитариста и… ой-ой-ой… петь собрался.

Хит Джозефа Редди. Вкупе с «Там, в долине Сэлли» эта баллада стала обязательной частью его репертуара. Отличный тенор привлекает внимание; конторский люд, бегущий к эскалатору, изумленно оглядывается. Да уж, любовная тоска — папулин конек. Дама в верблюжьем пальто, пригнувшись, бросает монетки в футляр, и мой отец галантно приподнимает несуществующую шляпу.

В ушах у меня пронзительное сопрано матери выводит знакомую унылую фразу:

— Он мизинцем поманит — и ты его!

— Неправда!

— Правда. Всегда так было. Вот и отправляйся к отцу, если он такой распрекрасный.

— Мам, я не хочу к нему.

— Папина дочка. С рождения!

Вновь окунувшись в уличный гам, покупаю «Стэндард», чтобы чем-то занять руки, и держу курс на «ЭМФ».

Любовь ребенка к родителю практически неразрушима, но за многие годы беспрерывно падающие капли разочарования могут ее подточить. Первое чувство, которое я испытала к отцу, было гордостью, парящей, головокружительной благодарностью за то, что он мой. Самый красивый из всех пап, он был к тому же и самым умным — запросто считал в уме и мог на память пересказать футбольную турнирную таблицу. «Шеффилд уэн-зди», «Пэтрик фистл», «Гамильтон академиклз»[18] у него от зубов отскакивали. По субботам он брал нас с Джулией на скачки, и мы буквально висли на ногах у своего героя. Помню, я чувствовала себя совсем маленькой в дебрях брюк и фетровой влаге от пропитанных дождем шляп. Годы спустя, уже студенткой университета, я заглядывала в окна гостиных домов попроще, смотрела на добропорядочных отцов семейств с чайниками или чашками в руках и тосковала по отцовским объятиям.

Зимой то ли семьдесят пятого, то ли семьдесят шестого года папуля повез нас кататься на санках в Скалистый Край. У других ребят сани были магазинные: высокие, с сиденьями из деревянных реечек, они казались нам экипажами Снежной королевы. Наши санки лежали прямо на снегу: сколотив их из распиленных вдоль бревен, папуля прибил снизу жестяные «полозья», отодрав кромки от дверцы брошенной кем-то машины.

— Ну-ка, испробуйте! — предложил он, удовлетворенно потирая руки.

Первая попытка провалилась: Джулия не успела сесть в санки, они съехали с горы сами, а отец обозвал ее малюткой. Настал мой черед. Полная решимости доказать, что наши санки, которые папа сам сделал, ничем не хуже магазинных, я буквально влипла в половинки бревен. Но где-то на середине горы санки напоролись на кочку, вильнули и полетели к обрыву, огороженному невысоким забором из колючей проволоки. Полозья оказались первоклассными: торможение было нереально. Мой экипаж нырнул под загородку, передняя его половина повисла над обрывом, а я очутилась в капкане металлических шипов.

Папа так тяжело дышал, когда домчался до меня, что я испугалась — вдруг умрет? Но папа, прижав ногой сетку, освободил из плена колючек мою куртку, руки, волосы. А потом схватил меня на руки, санки рванули вперед, и прошло несколько секунд, прежде чем мы услышали, как они грохнулись на дорогу внизу. Раньше мне казалось, что этот день врезался в память оттого, что отец спас мне жизнь. Теперь я думаю иначе — просто то был единственный раз, когда он хоть что-то сделал, чтобы меня защитить.

И все же отец был моей первой любовью, и я принимала его сторону, даже когда ореховые глаза мамы вваливались, окруженные темными кругами, когда она ложилась спать в гнусных нейлоновых сорочках и хохотала без причины. Однажды в супермаркете дядька толкнул пирамиду из банок концентрированного молока, бело-голубые баночки покатились во все стороны, а мама захихикала. Она смеялась и смеялась, пока кассирша Линда не влила в нее стакан воды. Но дочери не желают замечать даже очевидные знаки несчастья матери, ведь это означало бы, что отец далек от идеала.

Мне давным-давно стало ясно, что Джозеф Редди — неподходящий предмет для обожания, но детская любовь неистребима. Какие еще доказательства тебе нужны, Кейт? Помнишь, как он принес домой постельное белье, на котором кувыркался с новой подружкой, — чтобы мама постирала? А как притащил тебя, моргающую спросонья, в прихожую, чтобы ты подтвердила копу, что Джо Редди был дома целый день такого-то числа такого-то месяца. И ты поклялась, что помнишь эту дату.

— У нашей Кэти память — дай боже каждому, — заявил отец полисмену. — Правду я говорю, рыбка? Ну? И где наша улыбочка?

Мой отец — образец человека, которого судьба может подарить девочке, и если этот образец разлетается в клочья… что ж делать?

Открыв двери «Эдвин Морган Форстер», я радуюсь прохладе просторного холла, белизне мрамора под ногами, гостеприимству лифта, послушно принявшего меня в свои зеркальные объятия. Я старательно отвожу взгляд от отразившейся в зеркалах женщины: не хочу, чтобы она меня такой видела. К выходу на тринадцатом этаже готовлю оправдательную речь, но Робин Купер-Кларк встречает меня своей:

— Великолепная презентация, Кейт. — Смущаясь, он кладет мне руку на плечо. — Высший класс. Осталась парочка вопросов, но они подождут. Спешить некуда. Надеюсь, семейные проблемы разрешились?

Трудно представить, что скажет глава отдела инвестиций, узнай он правду. Мы подружились с семейством Купер-Кларк после корпоративной фазаньей охоты, где Джилл выказала ужас, родственный моему. Несколько раз они приглашали нас с Ричардом к себе в Сассекс, но я никогда не рассказывала об отце: мне нужно уважение Робина, а не жалость.

— Да, все в порядке.

— Отлично. До встречи.

Экран монитора сообщает, что за три часа моего отсутствия Доу упал на сто, доллар на процент. Есть чем заняться. Привычно, но с величайшей тщательностью я провожу вычисления, необходимые для поддержания моих фондов на плаву.

Одно я знаю наверняка: ни за что не вернусь в прошлое, к отцовским финансовым аферам, его исчезновениям, к томительным ожиданиям во мраке прихожей.

У послеполетной хвори свой микроклимат: сумрачный, липкий, сингапурский. Ступив на землю Бостона после трансатлантического прыжка, я плетусь под ледяным февральским дождем как тропическая сомнамбула. На Лонг-Экр невзначай становлюсь поперек дороги посыльного. Взгляд из-под форменной фуражки обжигает ненавистью:

— Куда прешь, корова?! Зенки повылазили?

У меня четырнадцать свободных минут до нашей с Родом встречи с консультантами в Ковент-Гарден, сразу за рыночной площадью. В самый раз, чтобы заскочить на обувную распродажу.

Походы по магазинам ради удовольствия остались в прошлом. Бездумное разглядывание витрин, безобидный флирт с синелью, шелком или роскошной альпакой — не для меня. Теперь я налетаю на магазины как голодная саранча, сметая с прилавков и совершенно необходимые вещи, и абсолютно бесполезные, зато заслуженные тяжким трудом.

Первым делом хватаю карамельного цвета туфли на «гвоздиках» — ногам Гая не поздоровится — и мягчайшие замшевые полусапожки. После секундного колебания добавляю и черные шлепки с таким количеством пупырышек на подошвах, будто эту модель создавали для чтения по системе Брайля пятками. Забавно, что две купленные разом пары кажутся бессовестным мотовством, но возьми три — и, считай, обулась даром.

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70