Посмотрев этот сон, Анна снова судорожно принялась за работу — она вырезала из газет заметки и прочно закрепляла их на стенах.
В тот вечер, когда она сидела на полу, слушала джаз и приходила в отчаяние оттого, что неспособна «найти смысл» в отрывках из газет, она испытала непонятное, похожее на галлюцинацию, чувство — это была новая и до того момента неведомая ей картина мира. Это новое понимание было совершенно ужасным, было реальностью, отличавшейся от всего того, что она раньше знала как реальность, и пришло оно из тех пределов чувств, где никогда раньше она не оказывалась. Нельзя было сказать, чтоб это была «депрессия»; или что она почувствовала себя «несчастной»; или «упала духом»; суть этого опыта была такова, что такие слова, как «радость» или «счастье», полностью теряли смысл. Придя в себя после этого озарения — а это было вневременное явление, так что Анна не знала, как долго оно продолжалось, — она поняла, что пережила опыт, для которого не было слов, — он был за гранью того пространства, где можно заставлять слова обретать смысл.
И все же она снова подошла к тетрадям, позволив своей руке с зажатой в ней авторучкой (полупрозрачной, с просвечивающими хрупкими внутренностями, из-за чего казалось, что это какой-то обитатель морских глубин, возможно морской конек) помедлить над каждой из тетрадей, чтобы дать «озарению» возможность выбрать самостоятельно, в какой тетради оно хочет быть записанным; но все четыре, со всеми их разнообразными разделами и подразделами, так и остались лежать нетронутыми, и Анна отложила авторучку.
Она попробовала музыку, разную — прослушала кусочки джаза, что-то из Баха, что-то из Стравинского, думая, что, может быть, музыка сможет выразить то, что словам не под силу; но оказалось, что она проживает один из тех моментов, а они случались у нее все чаще, когда музыка ее только раздражает, словно атакуя мембраны ее внутреннего уха, сопротивляющегося звукам как врагам.
Она себе сказала: не понимаю, почему мне все никак не удается признать тот факт, что все слова несовершенны и неточны по своей сути. Если б я считала, что они способны выразить правду, то я бы не писала в таких журналах, которые я и показать-то никому не могу — за исключением Томми, разумеется.
В ту ночь Анна почти не спала; она лежала, снова и снова продумывая те мысли, которые стали для нее уже столь привычными, что она начинала томиться и скучать при одном лишь только их приближении, — мысли о политике, о принципах развития событий в современном мире. Это было снижением до уровня банальности; потому что, как обычно, она пришла к заключению, что любое действие, которое она могла бы совершить, будет совершено ею без всякой веры, а именно без веры в «хорошее» и «плохое», это будет просто неким условным действием, при этом можно надеяться, что оно может оказаться и хорошим, но, кроме этой надежды, в нем не будет ничего. Однако и при подобном настрое мыслей она вполне может прийти к принятию таких решений, которые будут в итоге стоить ей жизни, или — свободы.
Она проснулась очень рано и вскоре оказалась у себя на кухне, она стояла посреди кухни с полными руками кусочков газет и кнопок, поскольку стены большой комнаты были уже полностью, сколько она может дотянуться, покрыты вырезками. Ее это настолько поразило, что она даже на время отложила в сторону новые вырезки и кипы журналов и газет. Она думала: нет никаких разумных оснований для того, чтоб мне испытывать такое потрясение из-за того, что я перемещаюсь в следующую комнату, ведь не шокировало меня то, что я покрыла вырезками все стены в первой комнате, — во всяком случае, не настолько, чтобы это смогло меня остановить.
Тем не менее ее обнадежила мысль, что она прекратит развешивать повсюду фрагменты из печати, содержащие информацию, которую невозможно усвоить. Стоя посреди большой комнаты, в которую она вернулась, Анна приказывала себе содрать все со стен. Но она была не в состоянии это сделать. Она опять переходила с места на место, перемещаясь по всей комнате, пытаясь увязать одно утверждение с другим, один набор слов с другим.
Телефонный звонок застал ее за этим занятием. Это была приятельница Молли. Американцу с левыми взглядами нужна была комната на несколько дней. Анна пошутила, что если речь идет об американце, то, значит, человек этот пишет эпический роман, ходит к психоаналитику и находится в процессе развода со второй женой; но сказала, что комнату он получит. Позже он позвонил ей сам и сказал, что зайдет ближе к вечеру, около пяти. Анна к его приходу оделась, вдруг поняв, что за последние несколько недель она нормально одевалась лишь для того, чтобы выбежать за кнопками или каким-нибудь куском еды. Около пяти американец позвонил снова, чтобы сказать, что он прийти не сможет, что ему надо встретиться со своим литературным агентом. Анну поразило то продуманное обилие деталей, которыми он снабдил свой отчет о предстоящей деловой встрече с агентом. Через несколько минут снова позвонила приятельница Молли, чтобы сказать, что Милт (американец) идет на вечеринку к ней домой, не хочет ли и Анна к ним присоединиться? Анна почувствовала, что начинает раздражаться, потом, пожав плечами, успокоилась; она отклонила приглашение; снова надела свой халат и вернулась на пол, в окружение газет.
Поздно вечером позвонили в дверь. Анна открыла и увидела американца. Он извинился, что не позвонил; она извинилась, что не одета должным образом.
Он был молод, по ее оценке ему было около тридцати; волосы — каштановые, молодые, коротко стриженные, похожие на мех здорового животного, тонкое умное лицо, в очках. Умный, проницательный и компетентный американец. Анне был хорошо знаком такой тип людей, она «называла» его, присваивала ему ярлык в сотни раз более сложный и изощренный, чем его английскому эквиваленту, поскольку он был обитателем страны отчаянного безрассудства, Европе пока еще неведомого.
Когда они карабкались вверх по лестнице, он начал извиняться за то, что был вынужден пойти на встречу с агентом; но она перебила его, спросив, понравилась ли ему вечеринка. Он издал отрывистый смешок и сказал:
— Что ж, вы меня поймали.
— Вы спокойно могли сказать мне, что хотите сходить на вечеринку, — ответила она.
Они стояли на кухне, изучающе друг друга рассматривая, улыбаясь. Анна думала: «Женщина, у которой нет мужчины, не может познакомиться ни с одним мужчиной, независимо от того, какой он, сколько ему лет, без того, чтобы не задуматься, пусть даже и на полсекунды: „А вдруг это тот самый?“ Вот по какой причине его ложь вызвала во мне раздражение. До чего же все это утомительно, как мне надоели все эти до отвращения предсказуемые эмоции».
