Сергей Кузнецов - Гроб хрустальный. Версия 2.0

– Горский, – написал Глеб, – я должен тебе рассказать одну вещь. Есть полчаса?

Интересно, подумал Глеб, чем Горский вообще занят? Сидит, наверное, на кафедре славистики, в комнатке, заставленной компьютерами, пишет свою диссертацию. Неужели у него не найдется получаса?

Времени у Горского было полно, только хотелось спать. Он встал, прошел на кухоньку, включил кофе-машин, мерзко плюющуюся американским кофе, и вернулся к компьютеру. Поверх крышки ноутбука посмотрел на догорающее в камине синтетическое полено, смесь воска и прессованных опилок. На упаковке была указана продолжительность горения – хватит еще на полчаса, прикинул Горский.

Зачем я встреваю в эту историю? Незнакомый человек, шапочный приятель Антона и, кажется, Олега, которые еще с московских времен считают меня если не Шерлоком Холмсом, то Ниро Вульфом. Что мне за дело до умершей в Москве болгарской девушки, до очередного матшкольного мальчика, логически вычисляющего, кто и зачем убил его подругу? Нет, надо отказаться. Хватит, наигрался уже.

Впрочем, без особого удовольствия вспоминая давнюю московскую историю семи лепестков, Горский не мог не признать: не случись она, он остался бы полупарализованным инвалидом. И даже disabled person его бы никто не назвал. А так живет в Калифорнии, программирует потихоньку, все в его жизни хорошо.

Он перевел глаза с камина на экран и начал читать историю о том, как двенадцать лет назад шестнадцатилетние мальчики играли в прятки с государством, которое изо всех сил пыталось быть серьезным и не прощало таких игр. Горский открыл "Ворд" и быстро записал:

"Вольфсон – жертва доноса; Чак – доносчик и самоубийца; Марина – возлюбленная Чака, объект страсти Вольфсона и Абрамова. Абрамов – друг Глеба, разорившийся и исчезнувший в июне 1996 года, после того, как снова встретил Марину".

Он снова вернулся в IRC. Глеб уже досказал, как het воспроизвел ему историю дефлорации Чака, и перешел к утреннему появлению виртуального Чаковского на листе выпускников пятой школы.

– И я подозреваю, что он и het – одно и то же лицо, – писал он.

Похоже на то, подумал Горский. Потому что если где и появляться призракам матшкольных мальчиков, то именно в Сети. Скольких таких, счастливо выживших и сваливших с родины за океан, Горский повидал за последний год! Плохо стриженные, в мятых рубашках, с отсутствующим выражением лица – они и впрямь казались только приложением к своим виртуальным ипостасям. Трудно поверить, что у большинства – вполне сложившаяся личная жизнь, семьи, дети, досуг и прочие интересы – впрочем, достаточно скучные для Горского, предпочитавшего концертам КСП в Джуике трансовую сцену Сан-Франциско.

– Мы как будто жили в Интернете, – писал тем временем Глеб, – наши прозвища были как никнеймы и мне теперь кажется, что Интернет – это и есть царство мертвых. Чак уже появился, еще немного – и появится Миша Емельянов, или выяснится, что Витю Абрамова еще в Москве убили. Я понял. В Интернете никто не знает, собака ты или умер.

Горский рассмеялся. Переводится ли этот каламбур обратно на английский? Nobody knows you are a dog or a dead? Что-то вроде. Он отправил Глебу еще один смайлик и написал:

– У вас слишком много метафор для загробного мира.

Да, подумал он, в свое время для всех нас Америка была как загробный мир. Оттуда не возвращались. Теперь загробный мир – это Интернет… А Горский еще помнил, как несколько лет назад вся Москва была уверена, что можно умереть понарошку, если жахнуться калипсолом. Боюсь, когда придет время умирать, мы и не поймем, что происходит. Слишком часто заигрываем с мыслью о смерти и загробном существовании.

Горскому это было неприятно. Какой-то противный привкус в истории с виртуальным Чаком, с человеком, который спустя дюжину лет явился к одноклассникам, напоминая им о старых грехах, всеми уже позабытых.

– Я думаю, het специально рассказал мне историю Чака и Маринки, чтобы меня подразнить, – написал Глеб. – И зашифровал свое имя во фразе ВСЕХ НАС НЕТ.

Странное дело – имена, подумал Горский. Почему никто не задумывается, как много имя говорит о том, кто его выбрал. У Горского был знакомый, которые называл себя "долбоебом", был другой, называвший себя "эмигрантом", была девушка по имени "марамойка", и еще одна – "мурена". Почему, например, Снежана выбрала себе ник Snowball? Потому что и там, и там – снег? Но ведь был и другой выбор, она могла стать Снежной Королевой или, напротив, Жанной. Что-то, значит, нравилось ей в сказке про девочку, бежавшую от злой мачехи к семи гномам.

Горский снова посмотрел на экран. Глеб продолжал:

– Виртуальный Чак явно знаком с жизнью Хрустального – посмотри, как он рассуждает про кибернезависимость и прочие дела.

– Только ленивый сейчас не рассуждает про кибернезависимость, – ответил Горский. – Доступа в Интернет хватит, чтоб стать докой примерно за сутки.

– Ну, и кроме того, – бритва Оккама, – не сдавался Глеб.

Может и так, подумал Горский, а может, разум снова играет с нами свои шутки. Не всегда верное решение – отсекать лишние сущности, как советовал Оккам. Горский вспомнил историю семи лепестков и семи королей и улыбнулся. Так или иначе, подумал он, этот псевдо-Чак – действительно неприятный тип.

– В бритве Оккама я не особо уверен, – ответил он Глебу. – Но я помогу тебе поймать твоего Чака. Не люблю, когда шутят с покойниками.

– Здорово! – ответил Глеб. – Ты можешь, например, повидаться с Вольфсоном или с этим Сергеем Романовым, SupeR'ом. Они живут где-то в ваших краях.

– Я бы предпочел избегать личных встреч, – напечатал Горский. – Пусть мое участие будет чисто виртуальным.

Полено догорало, и в комнате почти совсем стемнело. Дверь на улицу была открыта, сквозь проволочную сетку приятно тянуло вечерней прохладой. На заднем дворе шебуршали то ли белки, то ли еноты.

– Знаешь, – написал Горский, – я подумал, теперь вся ваша школьная история кажется дурацкой. Как можно было себя убить из-за такого?

– Тогда все было иначе, – ответил Глеб.

Я знаю, подумал Горский, но кто поручится, что через десять лет все наши сегодняшние дела не покажутся мышиной возней?

Дома Глеб достал листок, где недавно рисовал обитателей Хрустального. Сбоку пририсовал одноклассников, живых и мертвых. Получилось две сети, до сегодняшнего дня не связанных. Сейчас появилось звено, соединившее Хрустальный и класс: странная связь Марины, Чака и het'a. Скорее всего, подумал Глеб, этот het – ее любовник или просто конфидент, которому она рассказала про Чака.

Глеб записал на втором листке:

Кто убил Снежану? И зачем? Как смерть Снежаны связана с Чаком и моим классом?

Кто подставил Абрамова? Как связана с этим Марина Ц.? Где сейчас Марина?

Кто такой het? Связан ли он с моим классом – и как?

Подумав, Глеб добавил еще строку:

Почему был арестован Вольфсон? Что он делал? Почему Абрамов считает себя виновным в смерти Чака?

Отдельно Глеб выписал два предположения, которые принял, чтобы облегчить себе решение задачи. Конечно, они могли оказаться ложными – как предположение о связи Марусиной и смерти Снежаны. Глеб надеялся, что будущее покажет:

Убийца Снежаны – это het.

Het на листе нашего класса выдает себя за Чака.

Глеб еще раз посмотрел на рисунок. Марина была воротами, гейтом, соединявшим две сети. Он еще раз обвел ее имя в кружок. Ключевая фигура во всей истории.

Сбоку Глеб написал рабочую гипотезу:

Снежана что-то знала о связи Марины и het. Возможно – что-то, связанное с моим классом, мной или Абрамовым. Поэтому het ее и убил, а теперь пришел на лист – выяснить, что мы знаем на самом деле.

Гипотеза хороша, только жалко – не объясняет, кто такой het и где его искать.

Зазвонил телефон. Глеб снял трубку. Это мог быть кто угодно – Таня из Франции, Вольфсон из Америки, Абрамов из ниоткуда, Снежана с того света или Чак из Сети. Но звонила всего лишь Глебова мама – из Стокгольма, где жила последние три года.

– Привет, мам, – сказал Глеб.

– Я тебя поздравляю, – выпалила она.

– Спасибо, – растерялся Глеб. – С чем?

– Ельцин победил, уже известны предварительные итоги! Он набрал больше всех, затем идет Зюганов, а потом Лебедь. Это значит – Ельцин победит во втором туре. Коммунизм не пройдет!

Боже мой, подумал Глеб, ей-то в ее Швеции какое дело до коммунизма? Но спросил про другое:

– Слушай, ты помнишь Маринку Царёву из нашего класса?

– Такую смазливую и кокетливую? Еще Витя Абрамов был в нее влюблен. Помню, конечно.

– Ты не помнишь, где работали ее родители? Может, каких-то общих знакомых?

– Нет, вроде… А что?

Удивительно, как хорошо слышно, подумал Глеб. А когда-то мы думали, что заграница – это как другая планета. Жалко, что в Интернете нельзя услышать голосов. Интересно, насколько переменился голос Чака.

– Так просто. Решил разыскать.