Между домом и кухней Вальтер заметил четыре колеса, а над ними — открытый ящик. В недоумении он прищурился, чтобы защитить глаза от полуденного слепящего света. Он так давно не видел других машин, кроме автомобиля Ханов, что долго не мог понять, военные это приехали или его опять мучат галлюцинации, посещавшие Вальтера в последнее время все чаще. Манящая картинка становилась все более отчетливой, и вместе с отчетливостью росла его уверенность, что между толстым стволом кедра и бочкой с водой действительно стоит джип.
Он подумал, что, вполне вероятно, приехал полицейский из Томсонс-Фоллса, чтобы снова забрать его в лагерь. Странным образом, именно высадка союзников на Сицилии вызвала новую волну арестов. Правда, она прокатилась только в окрестностях Найроби и Момбасы. Мысль, что он покинет ферму так же, как это произошло в начале войны, не была так уж неприятна для Вальтера. Но он и представить себе не мог, что последует за таким внезапным поворотом судьбы.
И тут он услышал взволнованный голос Йеттель. Он был и чужим, и в то же время знакомым, правда, это его и обеспокоило. Йеттель попеременно кричала: «Мартин, Мартин» и «нет, нет, нет». Руммлер, убежавший вперед, лаял так высоко и визгливо, как бывало, когда он видел чужих.
Несясь по высокой траве и спотыкаясь о корешки, Вальтер пытался вспомнить, где он в последний раз слышал это имя. Ему вспомнился только почтальон из Леобшютца, который до последнего дня, принося почту, оставался с ними очень любезен.
Он пришел к Вальтеру в бюро в июне 1936-го, несмотря на усиливающиеся преследования евреев, по поводу запутанной истории с наследством. Здороваясь, он всегда говорил: «Хайль Гитлер!», а на прощание пристыженно: «До свидания!» Вальтер вдруг отчетливо увидел его. Его звали Карл Мартин, у него были усы, и был он из Хохкретшама. Он получил из наследства дядюшки на несколько акров больше, чем ожидал, и на Рождество появился на Астернвег с гусем. Конечно, только тогда, когда его уже никто не мог увидеть. Приличиям требовалась для выживания темнота.
Овуор, высунувшись из крошечного кухонного окошечка, купал свои зубы в солнце. Он хлопнул в ладоши.
— Бвана, — крикнул он, прищелкнув языком точно так же, как в тот день, когда они пили вино, — иди скорей. Мемсахиб плачет, а аскари плачет еще больше.
Дверь в кухню была открыта, но без лампы, которую по причине дороговизны парафина зажигали только после захода солнца, там было так же темно, как ночью. Мучительно долгими были те несколько минут, пока глаза Вальтера привыкли к темноте и начали различать очертания предметов. Потом он увидел, что Йеттель и мужчина, действительно носивший фуражку почтальона из Леобшютца, тесно обнявшись, танцуют по комнате. Они разомкнули объятия только для того, чтобы подпрыгнуть, и тут же снова начали обниматься и целоваться. Сколько Вальтер ни напрягался, он не мог понять, смеются ли они, как послышалось ему, или плачут, как утверждал Овуор.
— Вон Вальтер, — закричала Йеттель. — Смотри, Мартин, Вальтер пришел. Отпусти! Ты меня задавишь. Он тоже, наверное, думает, что ты призрак.
До Вальтера дошло наконец, что на мужчине была униформа цвета хаки и фуражка британской армии. Потом он услышал его голос. И, еще не видя лица, узнал его. Сначала голос взревел: «Вальтер», а потом прошептал: «Господи, мне кажется, я с ума схожу. Это ты». В глазах у Вальтера потемнело так быстро, что он не успел опереться о кухонный стол. Ноги подкосились, но он не упал. Смущенный от счастья, которое потрясло его больше, чем когда-либо до этого страх, он уткнулся в плечо Мартина Бачински. Он не мог понять, как его друг мог так вырасти за эти долгие шесть лет, прошедшие с их последней встречи.
Овуор натирал свою кожу смехом и слезами мемсахиб, своего бваны и красивого бваны аскари. Он приказал Каниа поставить стол и стулья под деревом с толстым стволом, о который бвана всегда терся спиной, когда у него начинались боли, делавшие его кожу белой, как свет молодой луны. Хотя посуда была чистой, Камау должен был перемыть все тарелки, ножи и вилки в большой ванне. Овуор вытащил канзу, которое надевал только для тех гостей, что пришлись ему по душе. Вокруг длинной белой рубахи, достававшей ему до пят, он повязал красный кушак. Ткань была такой мягкой, как пух только что вылупившегося цыпленка. Точно на животе Овуора были слова, которые написал бвана и которым мемсахиб из Гилгила толстой иглой и золотой нитью дала цвет солнца.
Когда бвана аскари увидел Овуора в темно-красной феске, с которой свисала черная бомбошка, с вышитым кушаком, глаза у него стали большими, как у кошки ночью. Потом он засмеялся так громко, что его голос трижды отразился от гор.
— Господи, Вальтер, ты все такой же. Как бы обрадовался твой отец, увидев этого детину с ведром на голове, в кушаке с надписью «Отель, Редлих». Я уж и не помню, когда в последний раз вспоминал Зорау.
— А я вот только час назад.
— Сегодня, — сказала Йеттель, — мы вообще не будем ни о чем вспоминать. Просто будем смотреть на Мартина.
— И надо ущипнуть друг друга, чтобы проверить, что это не сон.
Они познакомились в Бреслау. Вальтер был на первом, а Мартин на втором курсе. Вскоре оба начали так ревновать друг друга к Йеттель, что если бы не новогодний бал в 1924 году, то вместо их необычной дружбы разгорелась бы пожизненная вражда. Связь прервалась только в июне 1937-го, после поспешного побега Мартина в Прагу. На балу, который все трое считали судьбоносным, Йеттель выбрала некоего небезызвестного доктора Зильберманна, а обоим молодым кавалерам без какого-либо объяснения дала от ворот поворот.
Удар был тяжел для обоих. Полгода спустя Зильберманн женился на дочери состоятельного ювелира из Амстердама, а до тех пор Мартин с Вальтером так утешали друг друга в печалях первой любви, что от их соперничества не осталось и следа. Теперь они объединились против Зильберманна. Через полгода утешать Йеттель выпало Вальтеру.
Мартин не был человеком, легко забывавшим оскорбления, но дружба с Вальтером была уже настолько крепкой, что он не стал затаивать обиды на Йеттель. Несколько раз он проводил каникулы в Зорау, потому что было время, когда он собирался стать свояком Вальтера, но Лизель слишком долго думала, а Мартин не любил жить в подвешенном состоянии и отказался от своих намерений. Вместо этого он стал свидетелем Йеттель. После того как в 1933-м ему пришлось закрыть свою адвокатскую практику в Бреслау и стать представителем мебельной фирмы, он часто приезжал в Леобшютц, чтобы насладиться иллюзией, будто в его жизни ничего не изменилось. Большую часть времени он отпускал Йеттель причудливые комплименты, от которых старая ревность Вальтера разгоралась с новой силой. И еще он был без ума от Регины.
