Курт Воннегут - Фокус-покус

Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 56

Про 1 вещь по крайней мере Доннер сказал правду. Начальник тюрьмы приготовился к собеседованию с претендентами на должность учителей. Но нас было всего 2 человека. Доннер сказал, что услышал про эту вакансию по национальному радиовещательному каналу в Рочестере. Хотя те, кто ищет работу, вряд ли слушают эту станцию. Слишком серьезная станция.

Кстати, это единственная из всех радиостанций, которая назвала случившееся с выставкой Памелы Форд Холл трагедией, не видя в этом ничего смешного.

Прямо перед нами стоял японский телевизор. Японские телевизоры были понатыканы по всей тюрьме. Они походили на иллюминаторы океанского лайнера. Пассажиры обычно находятся в полном отрыве от жизни, пока громадное судно следует в пункт назначения. Но в любой момент, когда пожелают, пассажиры могут посмотреть в иллюминатор на живой, реальный мир.

Конечно, для многих из тех, кто не сидит в тюрьме, жизнь тоже похожа на океанский лайнер. И у них телевизоры – тоже вроде иллюминаторов, в которые они могут выглянуть, когда делать нечего, и посмотреть, что поделывает весь Мир, без малейшего участия с их стороны.

– Вы посмотрите, что творится!

Однако в Афинах показывали только очень старые видеозаписи, хранившиеся в богатой видеотеке, через 2 двери от офиса начальника Мацумото.

Записи гоняли наугад без разбору. Охранник, часто не знавший ни слова по-английски, тащил в центральную аппаратную что под руку попадется, словно видеокассеты были брикетами торфа, а аппарат – печкой-хибаси дома, на Хоккайдо.

Но саму идею японцы переняли у американцев, вместе с аппаратной и телевизорами. В те времена, когда тюрьмы еще не комплектовались по расовому признаку, в Афины угодил приемный сын члена Совета Директоров Музея Теле– и Радиовещания – за то, что задушил свою подружку на задах Государственного Музея Искусств. И его папаша велел скопировать сотни телевизионных видеопрограмм и подарил копии тюрьме. Очевидно, он мечтал, чтобы этими кассетами пользовались в Афинах для чтения курса Теле– и Радиовещания, на тот случай, если кто-нибудь из заключенных захочет заняться этим делом по выходу из тюрьмы – конечно, если его не засадили пожизненно.

Но курса Теле– и Радиовещания в Афинах так и не осуществили. А видеокассеты крутили напропалую, чтобы заключенным, отбывающим срок, было что посмотреть. Все же это лучше, чем ничего.

Приемный сын дарителя видеотеки был мельком упомянут в выпусках новостей в связи с тем, что тюрьмы начали разделять по расовому признаку. Пошли разговоры о помиловании для него и многих других, вместо перевода в другие тюрьмы.

Но у родителей девушки, которую он задушил за Музеем, были крупные связи, и они настояли на том, чтобы он отбыл полный срок – если не ошибаюсь, 99 лет. Как я уже говорил, он был приемным сыном. А его родной отец, как выяснилось, тоже был убийцей.

Так что теперь он, наверно, сидит на каком-нибудь из авианосцев или крейсеров-ракетоносцев, стоящих в Нью-Йоркской Гавани и превращенных в плавучие тюрьмы.

Пока мы с Доннером ждали приема у начальника тюрьмы, нам показывали убийство Джона Ф. Кеннеди. Бах! И затылок у него снесло пулей. А его жена, в круглой шляпке, выскочила из машины через борт.

Потом съемки перенесли нас в полицейское отделение в Далласе, где Ли Харви Освальд, бывший моряк, который якобы застрелил Президента из итальянской винтовки, заказанной по почте, получил пулю в живот от содержателя местного казино со стриптизом. Освальд сказал «Ох!». И это «Ох!» опять услышали во всем мире.

Кто говорит, что история непременно должна быть скучной?

А тем временем снаружи, на стоянке для машин, кто-то из поставщиков продуктов или чего-то еще вытащил велосипед из кузова доннеровского пикапа, сунул его в кузов своего грузовика и преспокойно уехал. Это было такое же идеальное преступление, как убийство Королевы Сирени в 1922 году.

Кхе.

Сейчас поговаривают и о том, чтобы превратить наши атомные подводные лодки в тюрьмы для тех, кто, как я, находится в предварительном заключении. Конечно, они не станут погружаться, а торпедные и ракетные люки и всю электронную начинку продадут на металлолом – так больше места останется для камер.

Если даже весь подводный флот превратят в плавучие тюрьмы, они мигом наполнятся. Когда студенческий городок из колледжа превратили в тюрьму, он был набит битком, не успели мы глазом моргнуть.

Меня вызвали в кабинет Начальника первым. Когда я вышел оттуда, обеспеченный не только работой, но и жильем, по телевизору показывали программу, которую я видел еще мальчишкой, «Здрасьте-здрасьте». Буффало Боба, ведущего, обливал водой из сифона Клоун Кларабелл.

Пленка была черно-белая. Вот какая древность! Я сказал Доннеру, что начальник ждет его, но он, похоже, меня в упор не видел. Мне показалось, что я стараюсь привести в чувство мертвецки пьяного. Во Вьетнаме это было для меня дело привычное. Иногда вдрызг напивались и Генералы. А хуже всех был заезжий Конгрессмен.

Я уже решил, что придется хорошенько вздуть Доннера, чтобы он осознал: «Здрасьте-Здрасьте» – не самое главное, что творится в мире.

Начальник тюрьмы, Хироси Мацумото, пережил взрыв атомной бомбы над Хиросимой – мне тогда было 5, а ему 8. Когда бомбу сбросили, они гонял в футбол на переменке, в школе. Побежал за мячом, закатившимся в канаву на дальнем конце поля. Наклонился поднять мяч. Что-то сверкнуло, рванул порыв ветра. Когда он выпрямился, его родного города не было. Он стоял один на бескрайнем пустыре, и вокруг плясали маленькие пыльные смерчики. Но он рассказал мне об этом только через два с лишним года после того, как мы познакомились.

Его учителя и однокашники были казнены без суда и следствия за общее преступление – Преданность Императору.

Они были сожжены заживо, как Святая Жанна д’Арк.

Распятие, как вид казни для самых страшных преступников, отменил первый христианский император Рима, Константин Великий.

А жечь на кострах или варить живьем было в порядке вещей.

Если бы у меня было время подумать, я бы, может, и не явился просить работу в Афины – понял бы, что придется признаться, что я служил во Вьетнаме, где убивал или пытался убить исключительно представителей желтой расы. А мой наниматель будет, несомненно, представителем этой расы.

Да, и как только Начальник Мацумото услышал, что я учился в Уэст-Пойнте, он сказал с устрашающей суровостью:

– Значит, вы служили во Вьетнаме. Я сказал себе: «Ну, начинается заварушка». Я глубоко ошибался. Я не знал, что японцы считают себя генетически абсолютно отличными от остальных рас Востока, как и от меня, или Доннера, или Нэнси Рейган, или, скажем, от бледнолицых, бородатых айнов.

– Солдат делает то, что ему приказано, – сказал я. – Я никогда не получал удовольствия от того, что приходилось делать.

Тут я покривил душой. Случалось, что в сражении я ловил настоящий кайф. Я 1 раз даже убил человека голыми руками. Он пытался прикончить меня. А я после этого захлебывался от хохота и лаял по-собачьи, а потом меня вывернуло наизнанку.

Признавшись, что я служил во Вьетнаме, я стал для начальника Мацумото ближе родного брата! Он вышел из-за стола, подошел ко мне, взял меня за руку, заглянул в глаза. Для меня это было очень странное ощущение, чисто с физической стороны, – ведь на нем были резиновые перчатки и маска, как в операционной.

– Значит, мы оба знаем, что это такое, – сказал он, – когда тебя сажают на корабль и везут к черту на куличики ради смертоносной прихоти маниакального тщеславия!

Ну и денек!

Всего 3 часа назад я тихо и мирно сидел у себя на колокольне. А сейчас я оказался внутри тюрьмы особо строгого режима, и японский гражданин в маске и перчатках уверяет меня, что Соединенные Штаты для него – Вьетнам!

Мало того – он был еще активным участником студенческих антивоенных выступлений во время Вьетнамской войны. Корпорация послала его на экономический факультет Гарвардского университета, чтобы он разобрался, как и чем думают плуты и проныры, которые пустили под откос нашу экономику ради своих сиюминутных выгод, тащат деньги, предназначенные на научные исследования и культуру и новую технику и прочее и устраивают на эти деньги роскошные санатории, раздают самим себе громадные пенсии и премии в конце года.

Во время нашей беседы он пользовался всеми штампами антивоенной пропаганды 60-х годов, описывая, в какую беду попала Япония из-за своих заокеанских авантюр. Наша страна – гнилое болото. Здесь никому не светит никакой свет в конце тоннеля, и так далее, и тому подобное.

Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 56