Однако, оказавшись в коридоре, Рамон повернул не к лестнице, а пошел совсем в противоположную сторону, направляясь в дальний конец коридора.
— Рамон! — окликнул его Саусас.
— Он пошел в туалет, — объяснил Теодор, однако Саусас все-таки отправился следом за ним.
Рамон скрылся за узкой дверью.
— Там есть окно? — тревожно спросил Саусас.
— Кажется, нет.
— Если оно там есть, и он попробует вылезти через него, то наверняка разобьется в лепешку. С такой-то высоты…, — сказал Саусас, равнодушно поводя своими густыми черными бровями.
Они терпеливо ждали, и в конце концов из-за двери тесного туалета, где, как Теодору было хорошо известно, не было ни света, ни бумаги, а иногда и воды, послышался шум спускаемой воды. Затем Рамон вышел в коридор, и они продолжили свое шествие. Рамон шел впереди в сопровождении Саусаса, а замыкал процессию Теодор. Рамон же, похоже, даже не обратил внимание на то, что Теодор нес клетку с его попугаем.
— Я хотел бы зайти в собор, — сказал Рамон, когда они вышли на улицу.
— В собор? Это которой на площади?
— Ну всего на минутку. Это же совсем недалеко отсюда.
Саусас был явно раздражен этой просьбой, но Теодор видел, что его католическая душа не могла не откликнуться на нее.
— Ладно. Идем. Но только совсем ненадолго. И чтобы мне там без глупостей, ясно?
Пройдя всего лишь каких-то полквартала, они уже могли созерцать пронзающие голубое небо шпили Собора города Мехико. Кварталы района, где жил Рамон, были огромными и мрачными. Былое величие некогда грандиозных каменных строений ныне деградировало до уровня дешевых лавчонок и давно пришедших в упадок, захолустных квартир. Босоногая, морщинистая старушонка, похожая на маленькую больную обезьянку, бросилась им под ноги, выпрашивая «за ради Бога» несколько сентаво. Ее цепкие ручонки скользнули по пиджаку Рамона, а затем вцепились в рукав Теодора. Брезгливо содрогаясь, как если бы на него прыгнула жаба, Теодор сунул руку в карман, нашарил там несколько мелких монеток и бросил их в её морщинистую ладошку. Рамон сделал шаг с тротуара, выходя на дорогу, прямо под колеса такси, на полной скорости выскочившего из-за угла, и Теодор инстинктивно схватил его за руку и одним рывком втащил обратно на тротуар.
Теодора прошиб холодный пот. Злясь на себя за то, что помешал Рамону броситься под машину, он процедил сквозь зубы: «И после всего того, что ты натворил, у тебя ещё хватает наглости идти в церковь!»
Рамон бросил на него испуганно-негодующий взгляд, но вслух ничего не сказал.
Шпили и фасады собора были украшены нитями разноцветных электрических гирлянд, очевидно, оставшихся неубранными после какого-то праздника, связки цветных и простых лампочек свисали гроздьями среди перепутанных электрических проводов. Снаружи собор был великолепен: изящные барельефы и лепнина, много претерпевшие от времени и непогоды, местами выщербленные пулями стены — все это состарилось, подобно благородному вину, приобретая ровный, желтовато-песчаный цвет. У самых ворот стояла тележка продавца попкорна, и торговец громко рекламировал свой товар. Тут же играли дети, а за оградой мужчины коротали время за неспешной беседой. Они курили и между делом покупали жевательную резинку и грошовые леденцы у мальчишек, шнырявших по паперти. Уже у самых дверей они столкнулись с небольшой группкой из шести или восьми женщин и девушек в разноцветных косынках, выходивших из собора. Девушка без умолку болтали.
— А давайте пойдем сейчас в кафе «Такуба»!
— Ну нет! Там так много народу!
— Но зато у них подают хороший шоколад! И вафельки!
— Долорес! Гляди! У меня сломался каблук!
И новый взрыв звонкого девичьего смеха.
Под сводами собора царила такая же суетная атмосфера. Похоже, в центре помещения шла месса. Кое-где на темных скамьях неподвижно сидели редкие молящиеся — возможно, они и в самом деле были погружены в молитву, а, может быть, просто спали. Группа туристов, легкомысленные, яркие наряды которых бросались в глаза на фоне окружающей серости, неспешно брела по одному из широких проходов вслед за человеком, что-то увлеченно рассказывающим и указывающим вверх. Теодор тоже поднял глаза, глядя изнутри на серый, сужающийся кверху купол, освещенный желтоватым светом электрических ламп. И эта поражающая воображение высота сводов, и царивший в помещении специфический запах, стали причиной того, что его стало легко подташнивать.
Рамон же опустился на колени перед темной нишей, возможно, она была как-то особенно дорога его, ибо соседние ниши, где были установлены статуи святых, были освещены. Саусас присел на краешек скамьи примерно в трех ярдах от него, а Теодор занял место по другую сторону прохода, напротив Саусаса. Теодор думал о том, в самом ли деле Рамон сейчас кается в убийстве или же лишь бездумно повторяет слова заученной молитвы. Запах собора действовал Теодору на нервы — свечной воск, ладан, запах слежавшейся пыли и могильной сырости, запах старой ткани и такого же старого дерева, сладковатый запах скомканных денег, зажатых в потном кулаке, и над всем этим — запах человеческих тел и дыхания. Теодору казалось, что этот запах и его разновидности, встречающиеся в других храмах оказывал на Рамона такое же воздействие, как воздействовал свет электрической лампочки на подопытную собаку Павлова. Святость. Преклони колени, Перекрестись. Ступай тихой. Это священное место. Здесь все сохранилось в первозданном виде, каким и было четыре столетия назад — или когда там его построили. Этому собору почти четыреста лет. А этот изувер посмел заявиться сюда и завести речь о свершенном им варварстве! При том нисколько не сомневаясь, что некто невидимый, но всемогущий непременно должен его простить!
Теодор ерзал на жестком деревянном сидении. Хотя, с другой стороны, Рамон был лишь немногим грешнее всех прочих людей. Кое-кто приходил сюда порой лишь для того, чтобы тихонько вытащить у кого-нибудь из кармана кошелек. Табличка у входа в собор на испанском и английском языках призывала прихожан к бдительности, предупреждая о том, что в соборе могут промышлять воры-карманники. Отрешиться от всего земного, включая такую прозаическую вещь, как деньги, нельзя было даже здесь. На каждом шагу были расставлены вместительные деревянные ящики для пожертвований, таблички над которыми призывали жертвовать деньги на нужды детей, на помощь беднякам и ремонт храма; и на каждом из них висел замок внушительных размеров, призванный, надо думать, уберечь этих самых бедняков от соблазна, так сказать, самостоятельно воспользоваться этой самой помощью, в которой они нуждались как никто другой. Эти бессвязные мысли захлестнули Теодора с головой, подобно волне эмоций. Его бросило в жар, и кровь быстрее побежала по сосудам, как если бы его тело разогревалось само по себе, готовясь к неотвратимой драке, или же уже вступило в нее.
В центре собора с десяток людей в длинных белых одеяниях что-то читали по-латыни, вполголоса торопливо бормоча слова вслед за самым главным священнослужителем.
Рамон внезапно осенил себя крестом и встал с колен. Затем он пошел обратно по проходу, словно не видя никого вокруг себя. Саусас взял его за руку. Выйдя из собора Рамон обернулся, слегка преклонил колени и снова перекрестился.
— Ну что, Рамон, вы покаялись перед тем святым? — спросил Саусас в то время, как они шли через двор.
— Да.
— Вы каялись в убийстве?
— Да, — сказал Рамон. Он шел с высоко поднятой головой, и его взгляд очевидно, невидящий, так как им то и дело приходилось то придерживать его, то отводить в сторону, ибо он шел напролом, не обращая внимания на тех, кто попадался им навстречу — был устремлен куда-то в даль.
На углу Саусас поймал такси.
Рамон первым сел в машину. Теодор подумал о том, что теперь несмотря на свою вполне благообразную внешность Рамон с виду уже ничем не отличается от любого убийцы с фотографий, обычно помещаемых на первых полосах бульварных газет. А ведь было время, когда Теодор считал Рамона порядочным человеком и верным другом, не сомневаясь в том, что так оно будет всегда.
