Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
— А входить-то кто велел? — спросила Настя, совсем при этом не смущаясь, продолжая поливать себя из душа, запрокидывая голову, набирая воду в рот и прыская (я тоже люблю так делать). — Что, интересуешься?
— Подрасти сначала! — ответил я — и ответил без всяких обертонов! Ответил как дядя, а не как вожделеющий мужчина! — и словно груз тяжелый упал с души. Девчонка под душем, стройная, красивая — но невозможная, далекая, и никогда я не переступлю грань — не потому что не могу, а потому что не хочу. Я попробовал, — я не умею играть на пианино. Мне показалось. Приснилось. Почудилось.
* * *
Посвежевший после душа, я принял решение все-таки съездить в микрорайон Солнечный. Настя, которая город знает лучше меня и, подозреваю, бывала в таких местах, где отроду моя нога не ступала, на мой вопрос, верно ли, что на сорок первый автобус до Солнечного можно сесть у здания, где кассы «Аэрофлота», сказала: верно, но сорок первый сейчас ходит плохо, надежней на десятом троллейбусе доехать до Сенного рынка, а там — на одиннадцатый трамвай — и пятнадцать-двадцать минут до Солнечного.
Не выразить, как приятно было мне деловито обсуждать с ней это, не пряча глаз. Ведь — подумал я — если б я действительно был плотски и кровосмесительно влюблен в племянницу, я бы таился, я бы подсматривал и подстерегал (в чем и заключается дьявольская прелесть подобных страстей), а не вламывался открыто в ванную, — между прочим, там есть окошко и из кухни отлично можно подглядывать!
И тут же настроение мое испортилось.
С какой стати я вдруг вспомнил про это кухонное окошко?
Если нет у меня дурных мыслей и побуждений, я бы о нем не вспомнил. Нет, вспомнил. Это во-первых. И поведение Насти как-то неадекватно. Другая застеснялась, засмущалась бы, даже закричала бы, а она спросила: «Интересуешься?» — и только задним умом я понял, что ведь фраза-то… Страшная ведь фраза! И предыдущие все случаи… Может, не я в нее, а она влюблена в меня? Если существуют влечения, подобные тому, о котором так придуманно, но высокохудожественно и убедительно написал Набоков (между прочим, тоже любитель кроссвордов или, как он называл, крестословиц), то почему не предположить о влечениях наоборотных. А? Лолита, которая пишет девический роман под названием «Гумберт»! А?
Надо переезжать к Ларисе. Нечего тянуть. Позвонить Тане и Синицыной, твердо сказать, что приятно было познакомиться. О Тамаре и речи нет, она наверняка уже с очередным женихом готовится встретиться, отсыпаясь сейчас после вчерашней выпивки.
Трамвай, полупустой и мирный в это время, поднялся в гору, свернул и покатился меж опытными полями сельскохозяйственного научно-исследовательского института и деревянными домишками окраинного поселка с названием непонятной этимологии: «Молочка». Уютно покачивался. Постукивал на стыках. Я глядел за окно и, вопреки населенности окрестностей, возникло слово: пустырь. Мне жалко стало людей, живущих на отшибе в своих убогих домишках, но тут же я укорил себя за эту высокомерную жалость. Чем лучше я? Тем только, что живу в не менее убогой квартиренке, но в большом доме и почти в центре? Или тем, что я работник интеллекта, обитатель пространства скорее духовного, а не материального — не дома и не подворья? Откуда во мне это?
Не знаю.
В трамвай ворвалась группа девушек-девчонок, ровесниц моей Насти, — накрашенные по-взрослому, с дикими прическами, гомонящие, возбужденные сами собой и друг другом.
Одна из них, в очень коротких шортах с махрами, сделанных из джинсов, с голыми ногами, в короткой белой майке, с голым животом, подсела ко мне и громко сказала — чтоб подруги слышали, и остальные — и весь мир:
— Дяденька, давай закурим!
— Я не курю.
— И не пьешь?
— И не пью.
Отвечая, я смотрел на веселые ее глаза, на загорелое лицо (подло помня о том, что ноги и живот ее так же загорелы) и думал: это уже чересчур. Так и не бывает даже. Это материализация мыслей, что ли: то сомнительный мужчина в троллейбусе — после того, как я стал размышлять об этом, то вот девчонка, невыносимо, терпко и вседозволенно пахнущая не духами, которыми улила себя с головы до ног, а крепким — я-то различаю! — молодым животным потом ловкого, гибкого, гладкого тела. Наваждение — говорил уже и еще скажу, наваждение какое-то!
— Девки, он не пьет и не курит, — обратилась моя соседка к подругам, которые приблизились, обступили нас. — Значит, экономит, денежки бережет. Значит, есть у него денежки. Поделись, дядя!
Я не знал, что ответить.
— Жадина-говядина, — сказала толстая девочка в кожаной тугой юбке и с щеками, натертыми чем-то белым.
— Ну? — сказала соседка. — Давай деньги, козел.
Она сказала это, понизив голос, но по-прежнему весело — и вдруг сузила глаза очаровательным напряжением злости и жестокости и резким движением, коротко и умело ударила меня по щеке жесткой ладонью.
— Глянь! — тут же подняла мне к лицу толстая девочка свою ногу, показывая высокий острый каблук-шпильку (как она ходит в таких туфлях по поселковым колдобинам?) — пикнешь, падла, насквозь проткну!
Хотя по-прежнему стучал трамвай колесами, дергался, скрипел, но, казалось, наступила полная тишина. Немногочисленные пассажиры, народ большей частью пожилой, старательно смотрели в окна.
— Денег мне не жалко, — сказал я девушкам-подросткам. — Но мне жалко вас.
— Себя пожалей! — ответила моя соседка.
— Мне жалко вас, — продолжил я. — Мне жаль, что вы кроите свои души, одежды и даже, возможно, тела под какой-то образец. Мне жаль, что вы свою свежую энергию направляете на саморазрушение. Вы все молоды и красивы, но зачем вы кощунствуете по отношению к своей молодости и красоте? Я объясню: потому что вы не знаете и не представляете ничего другого. Вот вы, — обратился я к девочке, — пригрозили мне гибелью от вашего каблука. Да, вы несколько напугали меня, поскольку я допускаю, что вы способны на это. Но разве это настоящая цель настоящей женщины: напугать? Есть стихи: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук!» Хорошие стихи, хоть отчасти и манерные. Так вот, вам такие стихи не посвятят. А разве не хотелось бы, чтобы посвятили? Главное: то, что вы делаете, не идет вам. У вас это получается ненатурально. Вы играете в глупую и страшную игру, пусть и серьезно играете. И знаете, я ведь уверен, что большинство из вас эту игру и вообще все эти игры бросит, но как стыдно, как больно будет вам вспоминать об этом, — зачем же вам этот стыд и эта боль? Но еще хуже будет тем, кто не остановится и действительно убьет кого-то или искалечит с помощью каблука или другого предмета. Они попадут в колонию или тюрьму. Там оскорбят их девичество, они выйдут оттуда с презрением к людям и себе, ведь человек, презирающий других, обязательно презирает и себя, хотя иногда сам этого не осознает. Вы сейчас не меня грабите, вы себя грабите, понимаете это, девочки?
— Или псих, или учитель какой-нибудь из школы, только там такие придурки, — сказала басом густобровая красавица-дивчина баскетбольного роста, возвышавшаяся над всеми головою. — Дайте мне его, а то вы только сопли размазываете.
— Мы размазываем? — обиделась моя загорелая прелестная соседка (прелесть — что обольщает в высшей мере, обольщенье, обаянье; // манна, морока, обман, соблазн, совращенье от злаго духа;//стар.: ковы, хитрость, коварство, лукавство, обман;// красота, краса, баса, пригожество и миловидность, изящество; что пленяет и льстит чувствам или покоряет себе ум и волю. — Бесподобный, многозначнейший В. И. Даль!) — и вторично ударила меня по щеке. — Кончай базар, гони деньги, пока живой!
А толстушка опять начала задирать ногу.
— Да берите, Бог с вами!
Я вынул старенький свой бумажник и отдал им.
Денег там было не очень много.
Девочки стали меня обыскивать: трое держали, а густобровая красавица обшарила карманы брюк и даже зачем-то обхлопала ребра сквозь рубашку — так в гангстерских фильмах проверяют, есть ли оружие. Оттуда, наверное, и взято.
Не найдя ничего, они обругали меня и пошли к двери, чтоб выйти на первой же остановке.
Задержалась лишь моя соседка. Она вновь подняла руку. Я смотрел на нее печально и с невольной усмешкой грусти.
Она не ударила меня, а потрепала по щеке и сказала:
— Ты не обижайся. Думаешь, нам в самом деле деньги нужны? Это мы так, по приколу.
— Я не понимаю жаргона.
— Какой жаргон? Я говорю, в смысле: ну, мы в шутку. А стихи чьи? Ну, про каблук?
— Кажется, Блок.
— Этого мы не проходили еще. Блок?
— Блок.
— Еврей?
— Не знаю.
— Евреи хорошо пишут про любовь. У нас в классе был такой… Смотри-ка, даже фамилию забыла! Я там полгода училась всего, перевелась в другую, потому что учительницу из цветочной вазы облила — за дело, между прочим, она меня оскорбила лично. Сапаловский, что ли? Или Солоповский… Причем, на морду, вроде, русский, а фамилия еврейская. У них бывает. Он в меня сразу влюбился, урод, в меня уроды с первого взгляда влюбляются, — и стихи записками присылал. Твой взгляд всегда направлен мимо, его поймать никак нельзя. Но мне всего лишь необходимо знать, что есть твои глаза. Тоже красиво, правда?
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
