Рита не жалует Николая Второго очень даже справедливо. Он тоже почти не интересуется нею, и все свободное от дежурства время возится с оленями или спит. Спать же укладывается, не сняв малахай и не расстегнув широкий ремень, на котором висят два ножа, кошель с патронами и небольшой оселок. Только и заботы, что бросит рядом с постелью свитой в кольца ремень-маут и бинокль в видавшем виды чехле. Понятно, так можно спать у костра в походе, но развалиться во всем боевом снаряжении возле молодой красивой жены и храпеть от зари до зари, потом требовать от нее чувств и уважения — извините!
Я немало удивился, когда узнал, что у Николая Второго с Ритой пятеро детей. Все они живут в интернате и приезжают в стойбище только летом. К моему появлению их успели отправить вертолетом в посёлок. Самый маленький их сын Роман-Илья через пару недель отправляется в первый класс. На мой вопрос, почему Рита не уехала к детям хотя бы к началу учебного года, все удивились: «А зачем? В интернате и так хорошо. Кормят и ухаживают нормально. Что еще нужно?»
Кстати, самого младшего сына Риты и Николая Второго сначала звали Романом. Он почти беспрестанно плакал, а врачи никакой болезни не находили. Тогда бабушка Хутык сказала, что ребенку очень не нравится его имя. Оттого, мол, и плачет. Расположились всем стойбищем вокруг плачущего парня и принялись поочередно называть его разными именами. Притом, не просто называли, а делали вид, что обращаются к мальчику по этому имени. Когда дошли до «Ильи», Роман вдруг перестал плакать и даже улыбнулся. С тех пор его кличут Ильёй. Тем более, плакать без видимой причины он и вправду перестал.
Но Рита все же интересуется самочувствием детей по рации, к тому же, собирается поехать к ним на Новый год в гости, а Николай Второй никогда о детях и не заикнется. Мол, живут и ладно. Не знаю, помнит ли он наперечет их имена, а вот, что не помнит их дни рождения — знаю точно.
Но, вполне возможно, в своих рассуждения я не прав. Скажем, бабушка Мэлгынковав уже третью неделю шьет кухлянку и кожаные штаны какому-то дальнему родственнику, который пасет оленей в Якутии и которого она никогда не видела. Просто кто-то сказал по рации, что летит в Якутию погостить, вот она и решила передать подарок. Подобной радетельности я среди своих земляков украинцев что-то не припоминаю, а здесь это в порядке вещей.
Но, тем не менее, бабушка Мэлгынковав переживает и за внучат, и за сына, и за невестку. Хотя вида не кажет. Правда, один раз все же проговорилась.
Мы с Кокой ремонтировали бензопилу, бабушка Мэлгынковав варила клей из рыбьих кож, Рита, устроившись возле дымокура, читала книжку, а у ручья Николай Второй делал пряговому оленю чиклятку. Олень крупный и сильный, но очень «дурной» и совершенно не слушается вожжей. Чуть запрягут, принимается кружить на месте или сталкивает бегущего в паре с ним оленя на кочкарник. Вчера по пути от стада он три раза перевернул нарты вверх полозьями и сломал в них распорку. Теперь Николай Второй уложил строптивого ездовика на землю, обвязал вокруг шеи веревку и уже битый час дергает за нее тяжелым вырубленным из сырой лиственницы колом. Рывки до того сильные, что, кажется, у оленя вот-вот отвалится голова или сломается шея. Олень тяжело дышит, то и дело вскидывается, отталкиваясь от земли животом на добрую четверть, но не произносит ни звука. Николаю Второму тоже не сладко. Он взмок, раскраснелся, малахай сползает на глаза, а поправить недосуг. К тому же обе руки заняты колом.
— Он ему маленько чиклятку — сотрясение мозга делает, чтобы не крутил, когда тащит нарты, — объяснил мне Кока. — После чиклятки все олени ходят как по ниточке. Ни вправо, ни влево не свернут. Голова у него очень сильно болит. Потом сдохнет скоро.
— А тебе его не жалко? — показываю Коке на спеленатого оленя. — Ведь так и шею свернуть недолго.
Он двинул плечами:
— Может и жалко, но что делать? Ездить все равно нужно. Если олень не подчиняется — хуже не бывает. У Николая Второго олени самые послушные, он их — лучше всех понимает.
Бабушка Мэлгынковав, подняв голову, вслушалась в слова Коки, затем перевела взгляд на склонившуюся над книгой Риту и, горестно вздохнув, вымолвила:
— Оленя понимает, а жену понимать не желает. Лучше бы ей чиклятку немного сделал. Может, не такая ленивая была бы.
Для женщины нет большего позора, чем сварить оленину так, что мясо отстанет от костей. Не доварить — тоже радости мало. Оленина — мясо особенное. Чуть поторопился — жесткое, как лосиная шкура, опоздал — никакого вкуса. Зато если угадаешь — нежное, ароматное, вкусное! Даже дед Хэччо запросто разжевывает его своими деснами. Здешние хозяйки никогда не пробуют мясо на вкус. Мол, нужно же определиться, готово или пусть еще покипит? В этом деле они отличаются особым талантом.
Мужчины доверяют им, и, как голодны не были бы, никогда не торопят. Мол, давай поскорее, горячее сырым не бывает. Здешний мужчина обычно не вмешивается в кухню, просто сидит посередине яранги или палатки и терпеливо ждет. Когда уже совсем невмоготу, берет топор и отправляется колоть дрова. Дождавшись ужина, съедает совершенно безропотно все, что бы ни подали. Может, как раз отсюда и пошла молва об их пресловутой выдержке.
Самая вкусная оленина получается у бабушки Мэлгынковав. Бабушка Хутык всегда ее чуть-чуть не доваривает, жена бригадира Галя — переваривает. Рита готовит оленину, словно это самая обыкновенная баранина или свинина. Она у нее заправлена луком, лавровым листом, перцем и солью. Хотя бабушка Мэлгынковав утверждает, что в интернате всех портят, у Нади с Моникой мясо получается ничуть не хуже, чем у нее. Кстати, вчера вечером эти хозяйки пришли к нам в гости, и мы целый вечер выясняли, кто из них в палатке главнее?
— Обе главные, — в который раз пыталась убедить меня Моника. — Чего нам делить? В интернате всегда жили вместе, ни разу не ругались. Здесь тоже вместе живем. Так намного лучше. И дров меньше, и за детьми присматривать удобнее. Моя сестра Люба, что в первой бригаде работает, на минуту из яранги вышла, а Максим на себя чайник опрокинул. У нас с Надей всегда кто-нибудь возле детей остается. А чтобы командовать — такого не помню.
Я никак не могу согласиться с ее доводами. Если на корабле два капитана, он при первом шторме идет ко дну. Наверняка одна из подруг все же верховодит, а признаться не хватает духу.
— А кто из вас решает, какую еду сегодня готовить? — спрашиваю у них.
— Кто угодно, — уверенно заявляет Надя. — Кому что придумается, тот и готовит. Но если так уж хочется каждому свое — можно сварить и то и другое. Что нам печки жалко?
