Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 99
Вечером Бэлла объявила соседкам о решении бабушки Липы. По этому случаю добыли бутылочку водки, а с утра у Марины был первый урок. Она много дней учила алфавит, тренировалась в произношении разных трудных звуков, пока они не стали ей сниться по ночам. На театральной сцене она тоже упражнялась в произношении только что заученных фраз и выражений. Когда она решила, что алфавит освоен, попыталась расшифровать старый рассказ Шолом-Алейхема будто партитуру. Уборщицы, устроившиеся послушать в зале, хохотали при этом до слез. Вечером она принесла сборник рассказов домой и попросила бабушку Липу ей их прочесть.
— Зачем? Еще рано, ты ничего не поймешь.
— Неважно. Ты мне потом по-русски перескажешь. Мне надо слышать музыку фразы. Музыка идиша — вот что мне нужно прежде всего. И ты ее так здорово исполняешь, баба Липа!
Баба Липа и правда читала так легко, живо и с ослепительной искренностью. По мере чтения лицо старухи то молодело, то снова старилось, на нем отражались самые разные чувства. Ее скрюченные руки взмывали вверх от удивления или страха перед чем-то таинственным. Казалось, даже вне словесного смысла тебя захватывает сила повествования. За всю свою карьеру Марина не получала такого замечательного урока театрального мастерства.
В начале февраля, когда Марина и бабушка Липа, сидя рядом за кухонным столом, заучивали произношение слов по списку, появилась Надя. Ее лицо покраснело на утреннем морозе.
— Мариночка! Они здесь, приехали сегодня утром. Матвей меня послал за тобой. Они хотят тебя видеть!
— Да успокойся, девочка, — проворчала Липа. — Кто приехал-то? Японцы, что ли?
— Бабушка, приехали актеры! Труппа Матвея. Вернулись из Хабаровска.
Актеров довезли на грузовиках солдаты, направлявшиеся к маньчжурской границе. Левин ждал Марину рядом с коробами костюмов и декораций, все еще наваленными в фойе театра. Он отвел ее в актерское общежитие.
— Будь снисходительна, Марина. Разумеется, это не самая блестящая труппа из тех, что ты встречала. Они совсем не юны. Да еще почти всю ночь были в пути.
И все же Марина испытала шок, когда Левин открыл дверь и четыре недовольных, потрепанных жизнью лица обернулись разом в их сторону.
— Матвей, ты где шлялся?
— А что ты сделал с нашими вещами?
— Нам отдохнуть надо, Матвей! Эти грузовики, ты себе не представляешь!
Несмотря на то что в помещении было жарко, женщины не снимали своих поношенных шуб. На ногах у них были длинные шерстяные носки, обтягивающие икры, а цветастые платки в несколько слоев покрывали не только голову, но и щеки. Они жались к печке, покрытой голубовато-зелеными изразцами и занимавшей один угол комнаты. Все стены были беспорядочно заклеены афишами и фотографиями спектаклей, и лишь в одном углу величественно выступал выцветший портрет Сталина. Он был задрапирован грязно-красным шелком, напоминавшим сценический занавес, и походил на икону с похорон.
На столе дымил самовар, а единственный в труппе актер-мужчина заваривал чай. Этому огромного роста человеку было около шестидесяти. Его кудрявые волосы торчали из-под темно-красной велюровой шапочки, образуя что-то вроде белоснежного пушистого венца. Он завернулся в длинный стеганый полинявший халат когда-то синего цвета с осыпавшейся местами вышивкой. Как и вся обстановка в общежитии — ковры, стулья, подушки, покрывала и даже разноцветные чайные стаканы — этот халат, наверно, когда-то был театральным реквизитом. На какое-то мгновение Марине показалось, что она сама попала на сцену, где разыгрывается неизвестная ей пьеса. До нее донесся смех Левина, который наслаждался ее удивлением. Актрисы лишь мельком посмотрели на Марину и подошли к Левину. Две женщины казались близняшками. Их можно было отличить только по прическам и одеянию. Третьей актрисе — размалеванной блондинке, тощей, как цыпленок, — на вид было лет пятьдесят. Они заговорили хором:
— Матвей, ты не представляешь, что это была за поездка!
— И как ты нас только в нее отправил?
— Пять часов в непрогретых машинах!
— И почему среди ночи? Нам даже ничего не объяснили…
— По крайней мере, эти парни сами ничего не ведали. Хоть и молодые, а зубами стучали не хуже, чем мы…
— Вера подумывала, чтобы один лейтенантик ее согрел, а он еще больше замерз, чем она!
— С нас хватит, товарищ худрук, больше нас на такие подвиги не посылай, и речи об этом быть не может.
— Даже не сомневайся, Матвей, с места не сдвинемся до весны!
— Не говоря о том, что и сейчас могли бы остаться в Хабаровске. Мы там хорошо обустроились.
— И с аншлагом, мой дорогой! Можно было весь месяц играть. Хабаровск — не Биробиджан. Они там еще не потеряли вкус к развлечениям.
— Сам увидишь! Мы тебе привезли целую коллекцию этих… «цайтунген». Посмотришь рецензии…
— Ша, ша! Спокойнее, дамы. Вот это вас согреет…
Старый актер заставил-таки их замолчать, подав каждой по стакану обжигающего чая. Он развернулся к Марине, как будто она только что появилась из-за кулис, и протянул к ней руки.
— Боже мой, да кто же это? Дамы, где наша галантность? Прошу вас, немного «хефлехкейт». Чего ты ждешь, Матвей, представь нас. Это наша новая звезда, я полагаю?
Женщины неотрывно смотрели на Марину, прихлебывая чай. Актер сжал Маринину руку и представился, прежде чем это сделал Левин:
— Ярослав Перец Собыленский. Моя мама никак не могла выбрать между Ярославом и Перецем, и я тоже. А ты можешь выбирать, я отзываюсь на оба имени, но больше востребован Ярослав. По русской привычке, я думаю.
Левин представил женщин:
— Вера Коплева, Гита Коплева и Анна Бикерман.
Конечно, Вера и Гита были сестрами.
— Мы не близняшки. Все нас считают близняшками, ан — нет. Вера на два года старше. И очень гордится этим, потому что ей кажется, что она не выглядит на свой возраст. Увы, все наоборот, но здесь приятно жить иллюзиями.
Все засмеялись. Анна с искрящейся улыбкой взяла Марину под руку.
— Когда-то в труппе была одна молодая актриса. Будь осторожна, наш худрук отвык от красивых женщин.
Смех Левина скрыл его замешательство. Он попытался быть серьезным, но Вера ему не позволила:
— Только без речей, Матвей. Мы слишком устали, и все, что надо знать новенькой, заключается в десяти фразах. С Анной и Гитой мы играем двадцать пять лет. Мы вместе решили приехать сюда, в театр Биробиджана. Это было десять лет назад. Разные были времена, и хорошие, и плохие. Одно время мы жили в общежитии. Там стоял вечный гвалт, столько было здесь актеров и актрис, и они постоянно трещали как попугаи. А этот старикан, он, конечно, рядом с тобой проигрывает, но лет сорок назад послушать истории на идише в его исполнении приходили по две тысячи человек где-нибудь в Варшаве или Бердичеве. Ярослав у нас скромный, но я тебе говорю: он работал с Грановским и Михоэлсом в первом еврейском театре в Москве. Если ты и правда хочешь понять, что такое еврейский театр, никто тебя этому не обучит лучше Ярослава. Вот так-то.
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 99
