Я отхожу от окна и иду в сад; я здесь дома. В окне, за стеклом, стоит мой брат; на данный день, на данный час он уже свободен, он даже может, если захочет, воткнуть в меня нож, а затем уйдет отсюда. Я тоже свободен: могу не сопротивляться, могу и сопротивляться, могу помочь ему совершить самоубийство, могу помешать: я как приехал сюда, так и уеду, нынче ночью или спустя двадцать лет. Я не знаю, что мне следует делать; узнаю, когда придет время. Сейчас мне надо постоять в саду, чтобы Дани успокоился. Когда захочет, подойдет, я могу стоять тут хоть до утра.
Я оборачиваюсь: брат стоит за стеклом, в темноте его едва видно. Не шевелясь, он глядит на меня. Чего мы хотим друг от друга? Зачем мне его отталкивать, если я приехал сюда? Зачем я приехал сюда, если его оттолкну? Мы будем долго смотреть в темноте друг на друга, чтобы знать, что таится в другом. Сейчас кто-то из нас опустит глаза. Оба моих плеча, мышцы на лице, теперь уже и колени застывают в каменном оцепенении. Рука моя, сжатая в кулак, протягивается вперед; ладонь раскрывается. Дани не отвечает. Жестом согнутой руки я показываю: я ему не судья.
Фигура в окне исчезает; я слышу, как открываются двери — сначала из комнаты в кухню, потом из кухни в сад. Я подхожу к нему, обнимаю его. Он прижимается щекой к моей щеке, я чувствую мускулы на его спине; в свое время мы с ним много боролись. Он обнимает меня за шею, он весь дрожит; я стискиваю его, он дрожит все сильнее; мальчик мой! Плечи у него дергаются, пальцы судорожно вцепляются мне в лицо, он скрипит зубами, не в силах дать выход рыданиям; я тоже не в силах. Я отдергиваю голову, отталкиваю его, пинаю землю; Дани всхлипывает, стоя на четвереньках. Он прерывисто стонет, он задыхается: грудная клетка его напрягается с такой силой, что он едва может вдохнуть воздух. Поднявшись на колени, он, сведя пальцы рук, обозначает контур шеи. Кивает, говорит что-то; я не могу понять. «Вот что случилось», — повторяет он раз за разом. Он встает, подходит к беленой стене дома, прислоняется к ней.
— Нельзя тебе было здесь появляться, — говорит он.
— Ты ведь ждал.
— Зачем ты приехал? Ты ведь — не по своей воле.
— Теперь я здесь.
— Я — тоже.
— Тогда предлагаю выпить.
— Дашь?
— Это же я приехал к тебе.
— Верно ведь, тебе всегда было страшно, когда ты садился со мной в машину? — спрашивает он.
— Левая рука у меня всегда была наготове, схватить руль.
— Решай наконец, ты — надо мной или подо мной.
— Решения нет, — говорю я.
— Но все-таки ты почти всегда думал, что победил.
— А ты все же почти всегда думал, что проиграл.
— Знаешь ты, знаешь прекрасно, что ты точно такой же проигравший, как я.
— Нет, не согласен.
— Дай выпить, — говорит он устало.
— Вина, палинки?
— Палинки.
— Твое здоровье, — говорю я.
— Это ты очень здорово выразился. Здоровье мне сейчас кстати. Выпей давай — и согласись, что ты точно такой же проигравший, как я.
— Ты всегда от меня хочешь чего-то.
— Согласись.
— Ты что, нервничаешь.
— Воткнуть тебе нож в живот?
— Там, в ящике, есть яйца. Ты не голоден?
— Есть и сало копченое, — добавляет он.
— Помнишь яичницу с салом в 45-м?
— На Королевском перевале. Ты меня тогда арестовал.
— Ты был контрабандист с автоматом. Вы застрелили пограничника, ты направил на меня автомат.
— А ты все твердил: мой брат не должен заниматься контрабандой! Не сказал: мол, Дани, не занимайся контрабандой. А сказал: мой брат не должен заниматься контрабандой.
— А ты что отвечал? Мой брат пусть мне не приказывает.
— Мой брат пусть тихо сидит на заднице и не занимается контрабандой, говорил ты. Ну как: я все еще должен тихо сидеть на заднице? Потому что меня держат за горло?
— Ты говорил, у тебя тоже есть автомат. И спросил: может, пустить нам друг в друга очередь?
— И тогда ты сказал: забудь про свой автомат, братишка, потому что ты со своим автоматом не можешь меня арестовать, а я тебя с моим — могу. Хотя бы уже потому, что ты носишь автомат без разрешения. Такова между нами реальность, поскольку застрелить мы друг друга все равно не застрелим.
— Многое говорит о том, что и в самом деле не застрелили. Через месяц я тебя вытащил из лагеря.
— Арестовал, потом вытащил. И ты говоришь, что я все время хочу от тебя что-нибудь? Зачем ты сюда приехал?
— Ты же ждал меня.
— Я тебя ждал и в других случаях. И бывало так, что ты не приезжал. Вообще, когда ты ко мне приезжал? Когда себе хотел понравиться, а не когда это мне было нужно.
— Приезжал и просто так, когда было настроение.
— Это верно. Или из великодушия, или из жалости. Только не потому, что нуждался во мне.
— Когда меня в первый раз посадили и я четыре года сидел в одиночке, знаешь, как мне тебя не хватало?
— Да ну? И ты бы не разозлился, если бы я просто вошел к тебе, не позвонив предварительно по телефону? Мне еще десяти не было, а ты заставлял меня стучаться, прежде чем войти. А позже — видел бы ты сам свою морду, когда мне выговаривал: «Знаешь, в следующий раз позвони, прежде чем приходить». Ну, я звоню, а у тебя как раз какое-то неотложное дело. Больше я уже не звоню, вваливаюсь без предупреждения. А ты: «В следующий раз будь добр, позвони, прежде чем приходить». Ты вот тоже мог бы позвонить, дорогой братец, прежде чем сюда заявиться. А то я не приготовил горячий ужин.
— Здесь, Дани, нет телефона.
— Я повешусь. Поможешь?
— Подожди немного.
— Чего ждать?
— Ничего. В этом-то и дело: ничего. Давай-ка сядем с этой палинкой на скамейку. И ничего не будем бояться, ничего не будем ждать.
— Не тебе ждать той секунды, когда в горле уже нет воздуха. И не тебе ждать полицейских. Поможешь мне?
— Помогу.
— Знаешь, к тому, что было, мне нечего добавить. Я — закончил.
— В комнате?
— Тебе срочно? Нет, в кухне, на балке. Веревка?
— Есть.
— Налей еще.
— С радостью. Иди сюда, на лавку.
— Тебя полиция послала за мной?
— Опять начинаешь?
— Но ты все узнал от полиции, так ведь?
— Ну и что?
— На чем ты приехал.
— На такси.
— Хвоста не было.
— Я ушел от них.
— Это ты так думаешь. Или не думаешь.
— Знаешь что? Давай вешайся.
— Я это и делаю. Что это там: звезда упала?
— Спутник-шпион.
— Из-за этих спутников я жил так по-дурацки?
— Сначала, если сможешь, покакай. Советую.
— Не торопи меня.
— Восточноевропейская братская любовь.
— Слишком глубокие корни мы здесь пустили. Надо было мне раньше убраться отсюда.
— Чтобы спокойней вернуться.
— Надо мне было позволить себе быть немного счастливее. Я не позволил. Всегда находилось что-нибудь более важное, из-за чего мне не приходило в голову, что я — живу. Знаешь, как это приятно — дышать? Тери любила дышать.
— Опять ты разволновался?
— Я ощутил такую силу. Плечи, живот, ноги — все было вместе в том порыве. Это все равно, что высадить дверь, которую ты не сумел открыть.
— Не могу представить, чтобы я убил женщину. Не могу представить, чтобы она могла сделать такое, после чего мне ее захотелось бы задушить. Что она сделала?
— Она ждала меня с накрытым столом. Три прибора, цветы, свеча. Тери и ее новый друг в шесть утра, нарядно одетые, сидят в креслах, в тех, что с ножками в виде львиных лап, на проигрывателе — «Чудесный мандарин». «Значит, вернулся, — говорит. — Ты что-то раньше, чем я ждала. Я купила шампанское по такому случаю». «Вы не на поезде приехали, господин Т.? Машину нашли на пограничной станции? Ранний путник из Вены?» «Вы кто?» — спрашиваю я. «Моя любовь», — сказала Тери. «3., офицер внутренних войск», — говорит этот человек. «Я ему рассказала, что ты меня собираешься бросить», — сказала Тери. «Если ты не хочешь, чтобы он уезжал, мы что-нибудь придумаем, дорогая, предложил я Тери». Это говорит 3. И весь сияет: он уверен, что действовал наилучшим образом. Понимаешь? «Вас мы снимем с поезда по медицинским соображениям. Начальство согласно. Лечитесь дома, господин Т.» «Ог вас я дома не смогу вылечиться, потому что вы всегда здесь. Вы в моем кресле сидите. Вон отсюда». Я подошел к нему, взял за уши и начал трясти его голову. «Тебя ведь на самом деле тут нет, верно? Ты ведь просто мой обман зрения, верно?» Это я орал ему. Он съездил мне в челюсть и встал: «Я не обман зрения». Я тоже ударил его в челюсть. Он снял пиджак, показал на карман: «Тут у меня служебный пистолет, но сейчас в нем нет необходимости. Это у нас с вами личное дело, верно, господин Т.?» И ударил меня в живот. Ты знаешь ту комнату: в середине пусто, Тери сидит в углу. Я согнулся, смотрю на нее. Тери поднимает юбку, раздвигает ноги, говорит: «Дай ему сдачи». Я, поймав его врасплох, бью ему ногой по яйцам. Он скорчился под окном, кулак сунул в рот. «Если я сейчас встану, ты умрешь, — сказал он, — Я тебя каждый день буду бить до смерти». Он поднялся, я стукнул его бутылкой с шампанским по голове. Но на полпути удержал руку, чтобы удар был не слишком сильный. Тут Тери испугалась. Друг ее стоял не очень твердо; он потянулся за пистолетом, Тери зубами вцепилась ему в ладонь. Потом встала на колени, стала целовать ему руки. «Радость моя, сейчас уходи. Ты сделал для меня, что я просила. Теперь иди. Я тебе позвоню. И не валяй дурака с этим пистолетом». Тери встала, обняла его за плечи; они с ним были одного роста. «Этот парень не врет. А ты врешь. Ты никакой не больной, а просто лживый. Ты хотел бы быть таким, как он, и хотел бы бороться против него. Ты — никакой. Неправда, что ты хотел уйти от меня. Этот парень знает, что такое жизнь. А ты не знаешь, или не хочешь знать. Знаешь, что есть на самом деле? Я есть на самом деле, и он тут на самом деле. И то, что ты не можешь отсюда уехать. Ты как представлял? Что просто возьмешь и бросишь меня? Я тебя и из-под земли добуду. Так что смирись». Вот так говорила Тери. «Отошли его», — сказал я. Тери помогла ему надеть пиджак, довела до дверей, поцеловала. «Я позвоню, милый», — сказала она и вытолкнула за дверь. Она стояла передо мной, лицо у нее было радостное. «Можешь пасть к моим ногам», — сказала она. В дверь постучали, Тери чуть приоткрыла ее. «Скажи ему только, что его ждут тяжелые дни», — сказал в щель ее друг. Тери улыбнулась немного нетерпеливо. «Это мы успеем еще обсудить, мое счастье. У начальства твоего есть свои соображения. Не люблю, когда ты корчишь из себя самостоятельного. Меня они тоже выслушают. Я же сказала, что позвоню тебе». И снова захлопнула дверь. Потом подошла к столу, взяла шампанское, сунула мне в руки: «Открой. Это мужское дело». Пробка не вылетела в потолок, газ выходил с тихим шипеньем; я наполнил бокалы. «С приездом. Ты ни капельки не умнее, чем я», — сказала Тери. Я сел в свое кресло. «Ты на чьей стороне?» — спросил я. Она присела передо мной, положила мне на колени подбородок. «Ты любишь меня?» — спросил я снова. «Никогда никого другого я уже не буду любить», — сказала она. «Да, не будешь», — сказал я. Тери уже испугалась. «Не будешь», — повторил я; руки мои были у нее на шее. Лицо Тери стало серебряным от страха. «Других не будешь, но и меня не любила, — сказал я. — Ты все испортила. Все было очень скверно». Я хотел встать, хотел поднять ее за шею и потрясти. Чтобы душу из нее вытрясти, чтобы она поняла! Я и не заметил, что сдавил шею слишком сильно. Я только хотел, чтобы она поняла. Когда я ее отпустил, глаза у нее были раскрыты так, как никогда раньше не были. Она уже все поняла. Я лежал навзничь на полу, головой у Тери на животе. Из моей головы, на затылке, как из воронки, вытекало что-то. Сквозь Тери, сквозь пол, в подвал. Потом вдруг настала ужасная тишина. С улицы не доносилось ни звука. Из Тери тоже. Я словно видел нас сверху: два бледных человека, с раскинутыми руками и ногами. И — ослепительный свет. Потом вдруг снова возник уличный шум, в окне было раннее утро, моя голова — на податливом животе Тери. Здесь и наступил конец истории. Утомительной истории. Она могла бы быть проще — и тогда продолжалась бы дольше. Как ты думаешь, почему я не мог отдать ей себя целиком? Потому что чувствовал: она тоже не способна на это. Мы оба ждали, чтобы другой целиком себя отдал. А теперь за дело. Прежде чем меня схватят, я уйду к Тери. Ты выбьешь у меня из-под ног табуретку. Потом постоишь рядом. Будешь считать до тысячи девятисот семидесяти пяти, только потом на меня посмотришь.
