отделяли от быстротечной, полноводной, искрящейся Темзы дом, воплощение прелести и безрассудства восемнадцатого века.
На столбе висел паромный колокол: стоило позвонить – и вскоре на крыльце появлялась Маргарет в белом платье и направлялась к каменным ступеням, ведущим к реке. Каждый раз, проходя мимо орехового дерева, затенявшего тропинку, она срывала листок, растирала между пальцами и вдыхала сладкий аромат; и, приближаясь к ступеням, заслоняла рукой глаза от солнца, всматривалась через реку. «Она близорука; ты не представляешь, сколько в этом обаяния», – разъяснил Крис (я не сказала, что уже видела ее, ведь, в самом деле, такую Маргарет я никогда не видела). Лицо ее внезапно менялось, приобретало спокойную сосредоточенность, и становилась ясно, что она узнала гостя; потом она вставала в четырехфутовую плоскодонку, служившую паромом, и совсем неспешно, с усилием перебирая длинными руками, переправляла лодку точно в нужное место. Вытащив плоскодонку на гальку, она переставала серьезно хмуриться и улыбалась, пожимала руку и говорила что-то дружелюбное вроде: «Папа предполагал, что вы заглянете сегодня днем, ведь погода чудесна; он припас несколько утиных яиц к чаю».
И тогда он забирал у нее шест и переправлял их обратно на остров, хотя, вероятно, они еще долго не поднимались по ступеням к лужайке. Ведь было так приятно сидеть в лодке у пристани, когда Маргарет водила руками в темной воде и забывала о всякой стеснительности, пока он говорил. «Рядом с ней так хорошо. У нее точный ум, она могла бы стать отличным инженером. Она схватывает факты так, будто по-матерински их обнимает. Воплощает собой любовь и доброту». (Я снова не сказала, что видела ее.) Если же на чай заглядывали гости, приходилось разговаривать на кухне, пока она нарезала хлеб и масло для сэндвичей, но в этом году из-за паводков мало кто отваживался на тяжелую греблю ниже шлюза в Брэе.
Так что обычно он сидел с ней в лодке, вел досужие разговоры так, будто готов был положить на них всю оставшуюся жизнь, наблюдая, как зыбь воды ярким бликом дрожит на ее шее – как все вокруг играет с ее красотой, пока полдень не начинал навевать дремоту и она не говорила: «Папа захочет выпить чаю». Они поднимались и находили мистера Эллингтона – он стоял в белых парусиновых брюках на другом конце острова среди высокой травы и купыря, приглядывая за домашней птицей или кроликами. Он был приземистым, медно рыжий вихор торчал на лбу, как хохолок у шута, он крепко жал руку и быстро давал понять, что, хоть с виду и неотесан, сердце у него золотое.
Затем все они садились пить чай под ореховым деревом, где на ветке висела клетка с канарейкой, к столу приносили утиные яйца, и мистер Эллингтон пересказывал сплетни с берегов Темзы: смотрителю шлюза в Теддингтоне сломал спину обезумевший лебедь, какими в мае они и бывают; в Dovetail Arms могут лишиться лицензии, если не станут осторожнее; владелец гостиницы в Серли-Холл при смерти – он два дня посылал проклятья вслед дочери, сбежавшей с солдатом из казарм Виндзора, а потом внезапно увидел ее бледное лицо среди речного камыша прямо под дырой в садовой ограде. Маргарет тихо, с широко распахнутыми глазами слушала, что творится на свете, и притом смущалась Криса.
Так они сидели на этой светлой лужайке, и день постепенно окрашивался вечерней синевой, и мистер Эллингтон все чаще и чаще прыгал в плоскодонку, чтобы выловить уток, что намеревались доплыть до самого шлюза в Брэе, или заползал в заросли за кроликами, которые к сумеркам тоже отбивались от рук.
Затем Крис говорил, что ему пора уходить, и они замолкали, пока с реки или из-под веток ольхи не доносился дружелюбный голос мистера Эллингтона – он выкрикивал запоздалое приглашение остаться на ужин. Цвета рассеивались, как бывает лишь летними вечерами, и зеленая трава представлялась заветным эликсиром, разлитым по земле и стекающим к реке, а свечки каштана уже были не гордыми цветами, а просто мокрыми белыми огоньками во влажной громаде дерева, и бурая земля казалась немногим тверже воды, и Маргарет в этом растворялась.
Крис объяснял это, запинаясь, но я его понимала, ведь мне тоже доводилось видеть в сумерках тех, кого я любила. Она сидела в плоскодонке, пока он переправлял их через реку, и уже было почти не различить, как иначе завились ее белокурые волосы, а вольный пробор сбился набок; как прямые брови, на тон темнее волос, все хмурятся, выражая усердные раздумья; как благородны рот и подбородок и в то же время нежны, словно цветы; как плечи слегка согнуты оттого, что юному телу, подобно стеблю лилии, сложно справиться с собственным ростом. Тогда она становилась только девушкой в белом, которая то поднимает белое лицо, то склоняет матово золотую голову. Она была к нему ближе, чем когда либо. В этом полумраке, скрывавшем все внешние черты, которые он так боготворил, он все равно любил ее и не сомневался, это залог того, что его любовь неизменна, что она не ослабеет, даже если Маргарет постареет, растолстеет, получит увечья.
Он стоял у покосившегося столба с колоколом и наблюдал, как белая фигура ведет плоскодонку по черным водам, поднимается по серым ступеням и частично вбирает их серость, становится зеленой тенью в зеленой темноте лужайки под сенью листьев, и ликовал от залога вечной любви.
Как долго это продолжалось – он не знал; но это длилось, пока не наступил конец его жизни, последний день, который он мог вспомнить. Я осталась за порогом того дня. Он рассказывал о внешних событиях, а я пыталась выудить настоящую историю, которую передавали его влажные, блестящие глаза, красные щеки, едва заметные знаки сдерживаемого волнения. По-видимому, в тот день он приехал к Монки-Айленд на велосипеде, радостный оттого, что дядя Эмброуз отбыл в город, так что можно было поужинать у Эллингтонов, и день выдался самым счастливым в году. Весь мир как будто таял в лучах. На фоне глубокого сияющего неба в самой вышине проплывали кучевые облака, как сгустки белого света, и отражались сверканием в ослепительной Темзе. Деревья качались, но не так, будто стволы сотрясал ветер, а плавно, как травинки на дне колодца, залитого светом. Пока Маргарет сходила с крыльца и по привычке останавливалась, чтобы сорвать и растереть лист орехового дерева, и заслоняла рукой глаза от солнца, ее белоснежное платье сверкало серебром.
Она переправила плоскодонку и сдержанно сказала: «Папа расстроится; он уехал в город по делам, – и важно добавила: – Очень любезно с вашей стороны», – после того как
