мир солнечного света и майских аллей. Я играла и думала, происходило ли нечто подобное, когда Пёрселл сочинял музыку, вобравшую в себя лишь смех, жажду жизни, удовольствия и, в худшем случае, стенания безответной любви. Зачем современность породила такие кошмары, в сравнении с которыми прежние трагедии кажутся детским лепетом? Ведь даже небо переменилось. Над головой Криса, когда он остановился у окна, шарил луч прожектора, как будто кто-то размахивал мечом посреди звезд.
– Китти.
– Да, Крис, – она отозвалась ласково, послушно и встревоженно.
– Знаю, мои слова могут показаться тебе чересчур оскорбительными, – он взялся за подоконник, луч прожектора описывал круги за ним, – но, если я не увижу Маргарет Эллингтон, я умру.
Она поднесла руки к ожерелью и прижала к коже прохладные шарики жемчуга.
– Она живет неподалеку, – ответила непринужденно. – Я завтра пошлю за ней машину. Можешь видеть ее, сколько пожелаешь.
Он отпустил подоконник.
– Спасибо, – пробормотал он, – ты так добра…
И скрылся в темноте.
Меня поразила красота поступка Китти, и еще больше поразило то, каким отталкивающим стало ее лицо. Ее глаза вспыхнули, встретившись с моими.
– Эта неряха! – сказала она тихо, чтобы он не расслышал, пока ходил туда-сюда под окном. – Эта неряха!
Мгновенное отрешение Китти от красоты и дружелюбия говорило о многом, ведь для нее грация была законом жизни, потому я подошла к ней и поцеловала.
– Дорогая, ты трактуешь все превратно, – сказала я. – Ведь Крис болен…
– И все же ему хватило здоровья, чтобы ее помнить, – отрезала она. Ее серебряная туфелька постукивала по полу; несколько мгновений Китти сидела, сжав губы. – Что же, думаю, я смогу это терпеть. Другие женщины ведь терпят. Тедди Рекс завел себе певичку из Гэйети-театра[12], а миссис Рекс улыбается и все сносит. – Я молчала, она пожала плечами. – А что еще, по-твоему, это значит? Крис такой же мужчина, как и другие. Только я полагала, что развратничают хотя бы с хорошенькими женщинами. Видимо, он уже пресытился хорошенькими и для разнообразия связался с дурнушкой.
– Китти! Китти! Как ты смеешь!
Ее розовый ротик все так же кривился в злобной усмешке.
– Это все предлог, – закончила она непростительную мысль. – Он притворяется.
Я, весь вечер воспринимавшая его мучения как собственную рану, потеряла дар речи и готова была остановить ее любой ценой. Я схватила ее маленькие плечи своими крупными руками и начала трясти, драгоценности зазвенели, она царапала мне пальцы и с трудом ловила воздух. Но мне было все равно, лишь бы она молчала.
Из темноты послышался голос Криса:
– Дженни!
Я отпустила ее. Он вошел и встал рядом с нами, с досадой проведя рукой по волосам.
– Давайте будем терпимы друг к другу, – устало произнес он. – Все так запутанно, нам всем непросто…
Китти старательно отряхнулась и встала.
– Почему ты не скажешь: «Дженни, нельзя быть грубой с гостьей»? Я знаю, именно так ты и думаешь.
Она собрала шитье.
– Я иду спать. Вечер выдался ужасный.
Звучало это жалко, словно жалоба ребенка, который не насладился праздником, как он того хотел, и стоило ей выйти, как мы оба прониклись к ней нежностью. Мы печально улыбнулись друг другу, уселись у камина, и я заметила, что, может, оттого что я раскраснелась и казалась моложе, он держался со мной проще, чем прежде, с тех пор как вернулся. В самом деле, в теплой, дружеской тишине он отдыхал, как больной, который остался наедине с преданной сиделкой, после того как утомительные посетители наконец ушли: улыбался с полуприкрытыми глазами и удостоил меня высшей чести – перестал замечать. Его тело размякло, он утонул в кресле. Я не отрывала от него взгляд и ждала момента, когда мысль вторгнется в его дремоту и лицо станет подергиваться. Я спросила:
– Неужели ты ее совсем не помнишь?
– Да, – сказал он, не поднимая век, – в каком-то смысле это так. Я знаю, как она кивает людям при встрече на улице, как наряжается в церковь. Я знаю ее точно так же, как постоялец отеля знает другую постоялицу, и только.
– Как жаль, что ты не можешь вспомнить Китти. Она лучшая жена, какую можно представить.
Он подался вперед, вытянул руки к огню, чтобы согреть их, поежился, будто от сквозняка. Его молчание заставило меня поднять на него глаза, и я поймала на себе его взгляд – холодный, недоверчивый, напуганный.
– Дженни, неужели это правда?
– Что Китти хорошая жена?
– Что Китти – моя жена, что я постарел, что… – он махнул на переменившуюся комнату. – Что все это так.
– Это правда. Она твоя жена, дом изменился, он стал лучше и краше во всех отношениях, уж поверь мне, и, да, прошло пятнадцать лет. Разве ты не видишь, Крис, что я постарела? – моя гордость едва выдержала его долгий взгляд, я сцепила пальцы на коленях. – Ты же видишь?
Он отвернулся, промычав что-то в знак согласия; но я понимала, что глубоко внутри душа его все еще не верила и материальные доказательства ее не трогали.
– Расскажи мне, что тебе сейчас кажется настоящим, – попросила я. – Крис, будь другом. Я никому не расскажу.
– Хмммм, – сказал он.
Локтями он упирался в колени, ладонями гладил густые потускневшие волосы. Я не видела его лица, но знала, что оно раскраснелось, а серые глаза увлажнились и блестят. Вдруг он поднял подбородок и захохотал, как счастливый пловец, вынесенный волной далеко на берег. Он весь лучился, озаряя светом мгновение, так что и я разгорячилась, стала потирать руки и смеяться с ним.
– Что ж, Монки-Айленд настоящий. Но ты не знаешь о том Монки. Давай я расскажу.
Глава 3
Крис рассказывал историю не спеша, любовно описывая каждую подробность. От ворот дяди Эмброуза бежала тропинка через луг, где паслись уистонские коровы, она вела через вторую калитку – ту, что между двумя высокими ольхами, – и упиралась в длинную прямую дорогу, пролегавшую по равнине, к Брэю. Где-то через милю надо было свернуть на проселок и, минуя величавые тополя, спуститься к переправе. Меж двумя тополями белел цветущий боярышник – он детально описал его, как будто это имело огромное значение. Впереди простиралась бутылочного цвета зеркальная гладь безмятежной заводи, за ней – солнечная лужайка, где росли ореховые деревья и несколько высоких каштанов с сияющими соцветиями; слева стоял небольшой белый дом с зеленым куполом по середине и верандой под крышей из кованого железа, которое покрылось патиной от времени и сырости Темзы. Это и была гостиница на Монки-Айленд. Третий герцог Мальборо построил ее из прихоти, посадил орешники и лужайку – только они и
