страдать нас всех ежедневно? – не унималась женщина. – Мне надо знать, по какой причине я ему жертвую свою жизнь и жизнь моих детей?
– Дети-то каким образом ему в жертву принесены?
– Таким, что ты продолжаешь на него работать! Гнешь на него спину, несмотря на мизерное жалованье, которое он кидает тебе, понятно?! Он словно жуткое древнее идолище, а я смотрю, как отец своими руками отправляет собственных деток к нему в пасть, лишь бы тот был доволен.
– Я не намерен дальше выслушивать подобную чушь!
Адамс поднял газету и притворился, что читает.
– Ты уж меня послушай! Не то пожалеешь, если его нога опять ступит в этот дом, – предупредила жена. – Выскажу ему в лицо все, что о нем думаю.
Тут Адамс шумно опустил газету на колени:
– Черт побери! Какая разница, что ты там о нем думаешь?
– Для тебя – огромная! – вспыхнула она. – Считаешь, я позволю ему с его семейкой вытворять то, что они вытворяют с моим ребенком?
– Что он с его семейкой с этим «твоим ребенком» вытворяют?
Миссис Адамс было не удержать:
– Задавака Генриетта Лэм не упускала и не упускает случая задрать нос перед Элис. Она пошла на поводу у других девиц, которые вечно нашей дочке завидовали, потому что Элис захотела и стала счастливой, потому что она их красивей и наряднее даже на те тридцать пять центов в год, что ты ей выделяешь! Они бы душу отдали, лишь бы увести у Элис всех кавалеров, лишь бы принизить ее, а подлая задавака Генриетта Лэм хуже всех, делает гадости при первой же возможности.
– Зачем ей это? – Адамс не верил своим ушам. – К чему ей и прочим издеваться над Элис?
– Зачем? К чему? – повторяла жена и злилась еще сильнее. – Это ты меня спрашиваешь? Ты точно знать хочешь?
– Да, хочу… хотел бы, если бы поверил тебе.
– Хорошо, тогда слушай, – с холодной яростью начала она. – Все только из-за одного тебя, Вёрджил, а не из-за кого-то еще.
Адамс не выдержал и перешел в атаку:
– Ах да! Эти девчонки меня не любят, поэтому издеваются над Элис.
– Перестань пустозвонить и увиливать. Подобные девицы, завидев поблизости такую красотку, как Элис, начинают вести себя как дикие звери. Рвут ее на куски, гонятся по пятам, потому что знают – дай ей полшанса, так она их всех затмит. На такую, как Милдред Палмер, они покушаться не станут, ибо за той девицей деньги и семья. Так что, Вёрджил Адамс, слушай внимательно: мир таков, что настоящая семья теперь – деньги. И у Элис эта семья была бы не меньше, чем у всех них… если бы ты не сошел с трассы.
– Да как же я…
– А так! – громыхала она. – Мы с тобой начинали двадцать пять лет назад, когда город еще не разросся, и ни от кого не отстали бы, если б постарались по-настоящему. Посмотри на всех наших знакомых, они до сих пор идут нос к носу! Как у них это получается? А так: их мужчины заработали денег и дали своим детям все, ради чего стоит жить! Почему мы голову поднять не можем? Потому что все тебя обогнали. Полезли по лесенке вверх, а ты… ты протираешь штаны в своей родной яме!
– Работу не трогай, пожалуйста! – сказал муж. – Я-то думал, ты расскажешь мне, чем Генриетта Лэм насолила нашей Элис.
– Еще бы, уж я тебе расскажу, – пылко заверила она. – Но сначала я расскажу тебе, почему так происходит. Потому, что за Элис никого и ничего нет, и все это знают и совершенно безнаказанно обижают ее как хотят. Да будь у нее хоть сотая доля того, что есть у них за спиной, вмиг бы отступились и давно бы пели совсем другие песни!
– Но откуда у нее что возьмется?
– Ох, как же до тебя медленно доходит! – простонала миссис Адамс. – Слушай! Ты, конечно, помнишь, что несколько лет назад тут почти все лучшие юноши города толпой вились. Они по Элис с ума сходили, и вот в те времена девицы волей-неволей были с ней любезны. Теперь все переменилось! Иной раз месяц пройдет, а никто не заглянет, не говоря уж о том, чтобы цветов или конфет прислать, а ведь выведи ее куда-нибудь, сразу станет ясно, что она еще милее и ярче, чем прежде, когда сюда мальчики косяками ходили. И она не виновата в том, что не смогла никого удержать, не виновата, понимаешь? Она, бедняжка, из сил выбивалась! Но ты-то, конечно, станешь на нее вину валить.
– Нет, не стану.
– Тогда кто виноват?
– Да я, я, – устало согласился отец. – Я же всех кавалеров отсюда прогнал.
– Да, ты их все равно что прогнал, Вёрджил. Разницы никакой нет.
– Почему это нет?
– Потому что, когда они стали старше, начали больше думать про деньги. Это раз. Деньги – основа всех основ, если на то пошло. Посмотри на загородные клубы и прочие подобные вещи: семьи других девушек туда вхожи, а мы нет, и Элис нет; она может туда попасть, только если кто-то ее пригласит, но теперь ее уже никто не приглашает. Сравни дома других девушек и наш; он такой дряхлый и старомодный, что ей чуть ли не стыдно зазывать кого-то к нам в гости. На одежду ее посмотри. Да-да, ты-то считаешь, что едва не разорился, купив ей в прошлом марте пальтишко, шляпку да юбку, но это разве траты? Иные девицы в наши дни тратят на наряды больше, чем все твое жалованье. А какие у Элис украшения? Позолоченные часики да пара-тройка булавок и колечек, таких, от которых горничные у добрых людей откажутся. Господь всемогущий, Вёрджил Адамс, просыпайся! Не сиди тут сиднем и не рассказывай мне, что не понимаешь, отчего вдруг страдает твой ребенок!
Адамс растерянно принялся тереть свои костлявые колени, словно пытался развеять тоску, которую жена нагнала этим назойливым брюзжанием.
– Ох уж, да уж! – бормотал он. – Ох, ох, ох!
– Конечно, только и можешь, что охать. Но этим горю не поможешь! Если бы ты когда-нибудь захотел сделать что-то с нашей бедой, у девочки в жизни сразу бы лучик надежды заблестел. Но тебе на нее плевать, вот где корень зла, ты ее совершенно не любишь.
– Я-то не люблю?
– Нет, не любишь. Ты мог бы подкидывать ей побольше деньжат даже из своего мизерного жалованья. Но я таких скряг, как ты, больше не видывала: выпрашивать для дочки доллар – все равно что зуб из тебя тянуть, а то и дело приходится; но нет, ты
