способно мгновенно обрести новое значение, тщательно подчеркнутое выразительным жестом, Элис не было равных; она искусно плела нить разговора, оставляя спутнику свободу (одно из великих достоинств подобного стиля) выбирать, насколько глубоко он стремится вникнуть в ее мысли. Расселу и самому теперь нравилось говорить одними намеками: будучи по природе лишенным кокетства, он вдруг понял, что единственными по-настоящему интересными моментами его жизни были те, когда Элис Адамс заигрывала с ним. К счастью, она ни на секунду не переставала угождать ему этим способом. Какой бы серьезной она ни выглядела и о чем бы ни говорила, все оборачивалось флиртом.
Рассел, предвидя скучный вечер, пытался взять от прогулки как можно больше и чуть погодя коснулся запретной темы:
– По поводу бала у мисс Лэм… Раз вашему отцу стало лучше…
Элис чуть покраснела:
– Перестаньте! Мы договорились об этом не упоминать.
– Да, но раз его самочувствие улучшилось…
Девушка покачала головой:
– А завтра ему станет хуже. У него всегда так: день хороший, день плохой, особенно когда он вдруг возомнит себя почти здоровым – как сегодня, например.
– Но если на этот раз все будет иначе… – настаивал Рассел. – Неужели вы не захотите пойти, если завтра вечером ухудшения не случится? Зачем тянуть с решением до последней минуты?
Элис всплеснула руками:
– Вот ведь беда! Кому какое дело, пойдет Элис Адамс танцевать или нет?
– Я думал, что вы поняли, как я огорчусь, если вас там не увижу.
– Конечно-конечно! – поддразнила она его.
– Это действительно так! Я давно охладел к балам, но если вы туда придете…
– Вы тоже можете не пойти, – предложила она. – Но вы, однако, туда собираетесь!
– К сожалению, я обязан быть там. Боюсь, мое присутствие – это необходимое условие. Мисс Лэм, будучи другом семьи…
– Ага, так этот бал она дает в вашу честь! Понятно! Тут не обошлось без Милдред?
Она заметила, как он слегка покраснел.
– Понимаете, все потому, что я прихожусь ей родней…
– Безусловно! Вы прекрасно проведете время. Генриетта проследит, чтобы вы, бедняжка, танцевали не только с мисс Даулинг!
– Но я-то хочу, чтобы все видели, как я танцую с вами! Возможно, ваш отец…
– Подождите! – Она нахмурилась, размышляя, стоит ли сказать ему нечто важное; потом, видимо, решив, что стоит, продолжила: – Вы действительно хотите знать правду?
– Только если она не слишком удручает.
– Это вообще не связано с вами лично, – сказала Элис. – Конечно, я хочу пойти и танцевать… хотя вы пока сами не понимаете, что не сможете уделить мне много времени.
– Почему же, я…
– Забудьте! – Она улыбнулась. – Не пытайтесь понять. Даже если папа завтра хорошо себя почувствует, я вряд ли приду. Больше того, я точно знаю, что не приду. Есть другая причина, не только здоровье отца.
– Какая же?
– Честно говоря, я не в ладах с Генриеттой Лэм. Так сложилось, что мне не нравится она, а ей, соответственно, не нравлюсь я. Я никогда не приглашаю ее к себе и глубоко сомневаюсь, что она позовет меня на свой вечер.
Объяснение настолько понравилось Элис, что представилось выходом из неловкого положения; оставалось лишь удивляться, как она не додумалась до этого раньше: надо было сразу рассказать Расселу об их неприязни, и вопрос с приглашением решился бы в один миг. Больше того, зря она рассказала ему и о другом: не нужно было с самого начала упоминать, как балует ее заботливый отец, якобы способный себе такое позволить, – но теперь было поздно исправлять сделанное и следовало продолжать играть взятую на себя роль. Правда – обычно вещь простая, посему ее противоположность, дабы не обернуться провалом, тоже не должна быть сложной; однако приверженцы этой противоположности, подобные Элис, слишком часто идут на поводу у эмоций и теряются в хитросплетениях.
– Будет невежливо с моей стороны заявиться к ней в дом, – продолжила девушка, – ведь я же не хочу, чтобы она приходила ко мне. Никогда ее не любила. Генриетте, как мне видится, не хватает того, что другие считают естественным: например, ей бы почаще думать о смерти отца, который души в ней не чаял. Он умер за одиннадцать месяцев и двадцать семь дней до вечера у вашей кузины, но дочка не пожелала ждать несколько дней до полного года и пришла танцевать.
Элис замолчала, а затем горько усмехнулась:
– Что я за кошмарный человек!
– Вы?
– Наговариваю на нее перед вами, а она-то устраивает торжественный вечер в вашу честь! Хотя она будет точно так же наговаривать на меня… Кто знает, кем она меня выставит! И правильно сделает… Но мне бы этого не хотелось!
Закончив, Элис позволила своей милой, затянутой в белую перчатку ручке на мгновение задержаться на его руке. Он же, с теплым чувством, не преминул заметить это.
– Не хочу поступать несправедливо, – продолжила девушка и украсила трогательную речь огорченной улыбкой. – Я бы о ней никому дурного слова не сказала, но вы – исключение! Мне больно думать, что кто-то станет говорить плохо обо мне перед вами… Поэтому не могли бы вы пообещать, что не дадите Генриетте такой возможности?
Все было проделано с очарованием, искренне сочетающим самоиронию и проникновенность, и Расселу невольно захотелось воскликнуть: «Милая вы моя!» – потому что все иное прозвучало бы неуместно. Но он сдержал порыв, избрав более консервативное выражение эмоций:
– Не могу представить, что кто-то говорит о вас недоброе… а не хвалит вас.
– Разве вам кто-то меня похвалил? – быстро парировала Элис.
– Я ни с кем о вас не разговаривал, но если бы такое случилось, то я уверен, они…
– Нет же! – перебила девушка. – Вы пока не поняли, в какой городок попали. Поймете – удивитесь, ведь мы тут особенные. Жуть что друг про друга ляпнуть можем! Неужели я вам этого не доказала, разговорившись про Генриетту? Я не рассказала вам про нее ничего по-настоящему плохого, но это только потому, что я не такая, как большинство местных жителей. Они не останавливаются ни перед чем: если им мало ужасной правды, то они что-нибудь досочинят – о да, в этом им нет равных! Мне просто хочется, чтобы они не придумывали лишнего про меня – и не рассказывали этого вам.
– И что такого, если расскажут? Я же пойму, что они врут.
– Им все равно, что вы там поймете, – сказала она. – Угу, они в любом случае внесут свой вклад. В том-то и беда, нам никогда не по нутру то, на чем мы увидели пятна, даже если мы их сразу стерли; стоит заметить изъян, как все портится, а кое-что можно замарать и пустяком. Например,
