за Рассела. – Да, разумеется.
– И это все из-за родственных связей. Я – родня Палмерам, а Палмеры уже давно дружат с Лэмами.
– А вот Адамсы, конечно, нет, – сказала Элис. – Ни с кем из них, особенно с Лэмами! – Девушка опять осознала, что чуть себя не выдала, и вернулась к прежним ухищрениям и уверткам: – Видите ли, разногласия между мной и Генриеттой не совсем личные: я не смогла бы пойти к ней в дом, даже если бы у нас были хорошие отношения. Лэмы не общаются с Адамсами.
– Надеюсь, вас это не сильно беспокоит.
– Почему же? Меня беспокоит множество вещей.
– Очень жаль, – искренне сказал Рассел.
Элис благодарно кивнула:
– Это очень мило с вашей стороны, мистер Рассел. Мне приятно ваше участие. Я болезненно переживаю разрыв между Адамсами и Лэмами. Хотя здесь дело давнее. – Девушка глубоко вздохнула, и это вышло лишь наполовину искренне: первая (честная) половина касалась ее отца, а вторая, вероятно, явилась неосознанным исполнением роли Джульетты Капулетти, дочери из враждующего рода. – О, как же мне все это ненавистно! – добавила она.
– Еще бы.
– Полагаю, корни не одной семейной вражды уходят в бизнес, – продолжила Элис. – Поэтому примирение – вещь трудная. Конечно, Лэмы видятся мне в дурном свете, ибо я предубеждена против них. – И она начала обрисовывать историю делового противоборства Адамсов и Лэмов.
Рассказ вышел спонтанным и драматичным. В нем не нашлось места для математики, как не нашлось места для описания связи мистера Адамса с предприятием Лэмов. Элис постаралась напустить туману; впрочем, некоторую сбивчивость в этом вопросе можно было отнести к известной конфронтации юных дев с областью коммерческих тайн. Мистер Адамс то ли являлся младшим членом управления компании, то ли внес во что-то там немалый вклад, но в любом случае в фирме он слыл столпом, так как потрудился во благо ее процветания не меньше мистера Лэма. Когда наконец, отдав все свои умственные и физические силы делу, Адамс заметил, как другие наживаются на нем, а его доходы не растут, он начал подумывать о том, чтобы уволиться и основать собственную контору. Но Лэмы, дойди до них слух, что он их намерен покинуть, пришли бы в ярость.
Все это Рассел усвоил из быстрого и немного путаного повествования подруги. Дальше было хуже: мистер Адамс наконец решился уйти. Его жена, серьезная, встревоженная и ничуть не походящая на победительницу, поведала дочери, что великий старик Лэм будет рвать, метать и готовиться к мести. Адамс боится его, сказала мама. «Но почему же, мамочка? – спросила Элис, не увидев причины для подобного поворота. – Разве мистера Лэма касается желание папы работать на себя в собственной фирме? Какое право он имеет злиться на папочку? Мистер Лэм уверял его в дружбе и, по-моему, должен порадоваться… если… если новый завод добьется успеха. Неужели тут есть повод для гнева?» Миссис Адамс окинула Элис недобрым взглядом, замешкалась, а затем объяснила, что увольнение отца из компании воспринимается всеми Лэмами, тем паче «стариком», как предательство. «На Лэмов надо работать до самой смерти», – горько заметила она, и заинтригованная дочь приняла это объяснение на веру. Адамс ни словом не обмолвился Элис о своем увольнении: кажется, он вообще не желает разговаривать с нею об этом – и ни с кем другим на свете.
Девушка слишком долго сохраняла серьезный вид, но, дойдя до конца этой пышной драмы, расхохоталась.
– Вот видите, тут нелепость на нелепости, – сказала она. – Со смеху умрешь! Подумать только, ради чего отцу увольняться! Вы в жизни не догадаетесь, что он собрался делать!
– Даже гадать не стану, – согласился Рассел.
– Правильно, иначе во мне не останется никакой романтики! – усмехнулась она. – Вы ни за что не пуститесь со мной ни в какие авантюры, как только узнаете, какое наследство мне уготовано.
Они как раз дошли до входа в парк. Элис не обманула – место оказалось премилым, особенно в сиянии дня. Раньше тут рос старый лес, и теперь посреди яркой, аккуратно постриженной травы спокойными стражами стояли могучие деревья; на фабриках все еще продолжалась смена, и в этот час в парке никого не было, кроме нескольких мам с колясками, отдыхающих в тени.
– Наверное, расскажу вам продолжение истории попозже, когда будем возвращаться домой, – сказала Элис, и они неспешно пошагали по гравийной дорожке. – Там, за фонтанчиком, есть скамейка: сможем посидеть и поболтать о том о сем; о чем-то не столь липком, как мое наследие.
– Липком? – удивился он. – Что, ради всего святого, это озна…
Элис уныло рассмеялась:
– Клеевой заводик!
Он тоже посмеялся, но больше из солидарности, а девушка вспомнила, что надо бы его предупредить, что проект все еще является «секретом Адамсов». Впрочем, об этом все быстро узнают, добавила она, а потом чего только от Лэмов и их знакомых не услышишь на этот счет!
Вот так, с привычной веселостью или тем, что этой веселостью казалось, Элис выстраивала свой карточный домик: стрекотала без умолку и сама поражалась собственным рассказам. Одно слово влекло за собой другое, а третье их поддерживало. Как так вышло? Она вдруг поняла, что рассказывает Расселу о решении отца изменить жизнь, о надеждах наконец убедить его переехать из «дурацкого домишки», к которому он питал странную привязанность; ей едва удалось сдержаться и промолчать о своей мечте жить за городом. Она вовремя проявила благоразумие и сменила тему, но помимо благоразумия ее обуздало и нечто иное, ибо она тут же покраснела.
К этому времени они уже сидели на скамье за фонтанчиком, и Рассел, поставив локоть на спинку и подперев кулаком подбородок, чтобы было удобнее смотреть на Элис, так и не понял, что заставило ее засмущаться, но ее румянец понравился ему. Элис с первой встречи казалась ему красивой именно той красотой, какую он ценил в девушках, но с каждой минутой, проведенной вместе с ней, она виделась ему все милее и милее. Он не мог на нее наглядеться: не отрывал глаз от изящных рук, непрерывно порхающих во время разговора, или счастливо наблюдал за оживленным личиком. Элис очаровала его.
Внезапно умолкнув, она вздохнула и посмотрела на него, комично приподняв бровки домиком.
– Вы так и не пообещали мне не давать шанса Генриетте, – хитро сказала Элис сладчайшим голосом, едва сдерживая смех.
Рассел опешил:
– Какой еще шанс Генриетте?
– Сами знаете! Мне-то можно вредничать и наговаривать, понимаете? А вот другим девушкам на меня наговаривать нельзя!
И он чистосердечно пообещал ей это.
Глава 15
Никто из ее знакомых, уверяла Элис, и знакомых Рассела не увидит их
