обратно к королевскому курорту.
Глава 26
Тревога
Эта в своем роде историческая ночь запомнилась всем надолго. Сон миссис Лавде был прерван пушечным выстрелом, прогремевшим где-то вдалеке, она разбудила мужа, и они некоторое время лежали прислушиваясь. Выстрел больше не повторился, однако оба были так встревожены, что мистер Лавде направился в комнату Боба узнать, слышал ли он выстрел. Боб был уже на ногах и выглядывал в окно. Он слышал зловещий этот грохот, и ему хотелось разузнать, что происходит. Пока отец и сын поспешно натягивали одежду, им показалось, что на небе над холмом, где стоял маяк, разгорается зарево. Чтобы не напугать жену и Энн, мельник уверил их, что они с Бобом просто решили пойти выяснить, что это была за стрельба, после чего оба нырнули во мрак. Выйдя на более открытое место, они тотчас убедились, что в небе и в самом деле играют таинственные отблески огня, но определить, находится его источник на маяке или где-то еще дальше, было трудно. Тогда они стали торопливо взбираться на холм.
В эту грозную минуту их тревога разделялась всеми. Повсюду уже шли лихорадочные приготовления. Вот уже почти два года только неглубокая полоса воды шириной каких-нибудь двадцать пять миль отделяла мирные семейные очаги на английском берегу от неприятельской армии в сто пятьдесят тысяч человек. Мы относились к этому весьма беспечно, ели себе и пили, как во времена Ноя, и без конца распевали сатирические куплеты. Мы каламбурили по адресу Бонапарта и его военных кораблей, рисовали на него мелом карикатуры на дверцах почтовых карет и печатали подобные же карикатуры в газетах. Однако среди этих взрывов веселости нам все же приходило порой на ум, что Англия единственная из европейских стран еще не склонила головы перед могущественным маленьким человечком, почти лишенным человеческих чувств, но наделенным нечеловеческой волей; что, хотя непокорный дух наш силен, силы наши слабы, и что на Ла-Манше часто бывают штили. Конечно, суда, построенные из дерева, шелестевшего зелеными ветвями в своем родном лесу всего три дня назад, могли стать мишенью для насмешек, но тем не менее на них вполне можно было совершить одно-единственное плавание через пролив там, где с английского берега виден французский.
Англичане наблюдали за приготовлениями Бонапарта, а Бонапарт наблюдал за англичанами. Подробности того, что происходило в Булони, ускользали от глаз, но в ясные погожие дни мы бывали несколько подавлены новым для нас зрелищем огромных войсковых соединений, двигавшихся, сверкая на солнце оружием, словно серебристая стая макрели. Прогуляться до сторожевой охраны и поболтать с дежурным лейтенантом о том, какие подозрительные предметы возникали в поле его зрения на море в течение последних суток, стало привычным времяпрепровождением жителей прибрежных селений в послеобеденные часы. Примерно раз в неделю в газетах неизменно появлялась заметка либо о некоем предприимчивом английском джентльмене, заплывшем в прогулочной лодке так далеко в море, что ему удалось увидеть на булонском берегу Бонапарта, стоявшего на возвышенном месте в окружении своих маршалов, либо о некоем таинственном, говорящем с чужеземным акцентом незнакомце, который, собрав обширные сведения военного характера, нанял в южном порту лодку и уплыл на ней в сторону французского берега, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения.
Замыслив свою гигантскую авантюру, Бонапарт с поразительной уверенностью положился на помощь Провидения. В тот самый час, когда его войскам предстояло отчалить от берега на плоскодонных судах, густой туман должен был окутать все пространство Ла-Манша и лишить англичан возможности увидеть, что происходит на противоположном берегу. Туман должен был продержаться двадцать четыре часа, после чего мог и рассеяться. Одновременно с туманом должен был наступить штиль, преследующий двоякую цель: дать лодкам возможность легко продвигаться вперед и обречь наши корабли на бездействие. И, наконец, весенний прилив должен был объединить свои усилия с туманом и штилем.
Среди сотен тысяч обыкновенных англичан, чья жизнь попадала в зависимость от выполнения этих грандиозных планов, находились и наши старые знакомцы: капрал Тьюлидж, щеголявший своей раздробленной рукой, и бедняга Симон Берден, старый контуженый ветеран, сражавшийся при Миндене. Вместо того чтобы мирно сидеть себе на скамье в углу «Старого корабля» в соседней с Оверкомбом деревушке, им приходилось нести дежурство на холме. Они постарались, насколько позволяли обстоятельства, устроиться поудобнее и поселились в землянке с кирпичной печкой, на которой готовили себе пищу. Здесь они наблюдали движение ночных светил, знакомились с деятельностью кротов, любовались заячьими хороводами на пригорках, привыкли различать далекий крик совы и лай лисиц в чаще леса, но ни разу не заметили ни малейшего признака появления неприятеля. Ночь за ночью прогуливались они вокруг двух скирд, которые им надлежало поджечь, когда будет дан сигнал (одна скирда, из дрока, должна была мгновенно и ярко вспыхнуть, другой, из дерна, полагалось медленно и долго тлеть), вспоминали былое, толковали о добрых старых временах и с поистине патриотическим усердием прикладывались к большой деревянной фляжке, заново наполнявшейся каждый день.
Мельник и Боб скоро распознали, что свет исходит от маяка. Когда они поднялись на холм, там пылал огненный столб, осыпая траву росой золотистых брызг, и на этом фоне взад и вперед двигались фигуры двух стариков. Отец и сын Лавде, подошедшие с той стороны, куда ветром относило дым, с минуту молча наблюдали эту сцену, а затем вышли из-за дымовой завесы на свет.
– Кто идет? – крикнул капрал Тьюлидж, вскидывая на плечо пику здоровой рукой. – А, это ты, сосед Лавде!
– Ты что, получил с восточной стороны сигнал поджечь эту штуку? – торопливо спросил мельник.
– Нет. Сигнал был с Эбботси-Бич.
– Но ты же не должен слушаться береговых сигналов!
– А, провалиться им! Разве не получил я от самого судьи приказа действовать, как только на северо-востоке загорится маяк Рейнберроу, или на северо-западе – Хеггардона, или когда неприятель появится на берегу.
– Так его же здесь нет?
– Как бы не так! Огни на взморье только что погасли, а Симон еще лучше моего слышал пушечный выстрел.
– Тише, тише! Я и сейчас слышу его! – сказал Боб.
Они прислушались, разинув от напряжения рты; ночной ветер посвистывал в остатках зубов Симона Бердена, словно в руинах Стонхенджа. Откуда-то снизу, со стороны большого тракта, донесся стук копыт и грохот колес.
– Да, что-то тут неладно, – хмуро сказал мельник. – Пошли домой, Боб: надо перво-наперво отправить женщин в безопасное место, а тогда уж я надену свой солдатский мундир и отправлюсь. Бог весть, где мне теперь искать нашу роту!
Они быстро спустились с холма и, выйдя на дорогу, остановились
