больше принесу пользы, если останусь здесь и буду подбадривать малодушных или поднимусь на башню и стану палить из бойницы в неприятеля?
– Правильно, хозяин. Да ведь я знаю, что вы сейчас скажете: это было бы здорово, да уж больно кровь бурлит в жилах, разве тут усидишь дома. Вы храбрец! Вот храбрость никак и не дает вам покоя. Чего ясней.
– Будь я человек более низкого происхождения, – пробормотал Фестус, – или служи, к примеру, в народном ополчении, или, скажем, простым копьеносцем, ко мне бы не предъявлялось таких высоких требований и мне было бы легче сдержать свой воинственный пыл. Послушай, Крипплстроу, не найдется ли в этом доме хоть глотка коньяку? Я что-то неважно себя чувствую.
– Дорогой племянничек, – донесся сверху голос старика, присутствие которого оставалось до сих пор незамеченным, – такая незадача – в доме нет ни единой початой бутылки! Но зато на холодке стоит бочонок отличного яблочного сидра из дичков, а со вчерашнего вечера осталось еще немного чая.
– Как! Он сидит там и слушает? – сказал Фестус, задирая голову вверх. – То-то небось рад, что я должен отправляться на фронт прямо, можно сказать, из постели и без завтрака, а он останется дома в полной безопасности, зная, что его никто не тронет, потому что он стар!.. Понимаешь, Крипплстроу, я, конечно, очень доволен, что попал в территориальную конницу, но только жаль все-таки, что на строевую службу. Мне бы хотелось быть хирургом: сидит себе в тылу, а ему только знай подносят раненых… Я хочу сказать, что в такое время, как сейчас, мне было бы больше по сердцу поднимать на ноги раненых и сращивать их переломанные руки и ноги, – бррр! – чем самому наносить увечья… Нет, Крипплстроу, для строевой службы я слишком мягкосердечен!
– Верно, верно, – согласился слуга, впадая в сочувственно-унылый тон. – И надо же ведь, чтоб вам так не везло: чинили бы другим руки и ноги – так нет! Теперь вам самому их все переломают, горемыка вы! А все почему? Больно уж у вас нрав воинственный!
– Да, – пробормотал Фестус и умолк, а потом, прижимая руку к средней пуговице своего жилета, добавил: – Я даже не могу тебе объяснить, Крипплстроу, какое у меня странное ощущение вот тут. Ну как бы мне хотелось быть хирургом!
Он медленно взобрался на лошадь, а дядюшка Бенджи, глядя на него сверху, замурлыкал себе под нос:
Двадцать три с половиной на северо-запад,
Шестнадцать и три четверти на юго-восток.
– Что это старое чучело там напевает? – свирепо спросил Фестус.
– А это молитва о сохранении нас от врага, дорогой племянничек, – кротко ответил старик, услыхав его слова. «Двадцать три с половиной на северо-запад».
Фестус тронул лошадь, дал ей пройти несколько шагов и вдруг обернулся, словно его осенила какая-то счастливая мысль.
– Крипплстроу, – крикнул он и делано расхохотался. – Ничего не поделаешь, придется мне все-таки открыться тебе: я должен повидаться с ней! Не в моем характере поворачивать назад, но… это любовь! Я должен повидаться с ней.
– С женщиной?
– Не хотелось бы мне раскрывать секрет, но приходится признаться: да, с женщиной. Ну не диво ли, что меня так влечет к ней, в то время как все мое существо рвется в бой с неприятелем!
Крипплстроу, увидав, как оборачивается дело, решил, что и ему пора обернуть все по-другому.
– Ага, понял, все понял! Подумать только! Вам бы командовать полком! Вам бы ринуться в бой и, так сказать, повести за собой войска к победе, а вместо этого что? Один взгляд женщины ранит вас наповал, и все! И где ваше мужество? Ну и несчастная же у вас судьба, хозяин! Ясное дело: уж когда женщина повиснет на шее, как жернов, мужчина становится сам на себя непохож.
– Да, пожалуй, что-то в этом роде происходит и со мной.
– Да, вот оно какое дело! Вы ли не храбрец? Это я так спрашиваю, просто, как говорится, для формы – вы ли не храбрец, хозяин? Храбрец, спору нет. Тогда не тратьте попусту вашу храбрость в открытом поле. Соберите-ка, скажу я, все ваше мужество для более, как говорится, высокой цели – для защиты вашей красавицы. В такое-то смутное, как нынче, время долг-то ваш в чем? Охранять ее. Нет, хозяин, не след вам скакать очертя голову в этот Бедмут! Послушайтесь-ка меня – отправляйтесь вы туда, где ваша милая сидит – беззащитная, одна-одинешенька.
– Да, Крипплстроу, ты прав: я должен ехать к ней.
– Вот и спасибо! Большое-пребольшое вам спасибо, хозяин. Поезжайте, поезжайте и спрячьтесь-ка вместе с ней где-нибудь.
– А можно это? Послушай, не льсти мне, черт тебя побери! Может мужчина спрятаться, не запятнав свою честь? Конечно, я не собираюсь прятаться в каком-то недостойном смысле. Нет, это не по мне!
– Раз вы влюблены, значит, ясное дело, никакого тут позора нет. Вы ведь не о себе печетесь, а только так уж, заодно, по нужде себе самому жизнь спасаете.
– Это верно, Крипплстроу, в известном смысле это так. Да так ли это будет понято другими? Найдут ли этот поступок доблестным?
– Видите ли, хозяин, не будь вы влюблены и начни вдруг прятаться, тогда, признаться, это могло бы показаться странным. Но раз вы это делаете, чтобы спасти молодую особу от слез, вздохов, обмороков, припадков, а может, даже смерти, значит, вы поступаете правильно. Вы, так сказать, доблестно отступаете, потому что слишком мужественны, чтобы наступать. Может, это рассуждение покажется вам странным, но это потому, что больно уж вы воинственны, а для других-то это все проще простого.
Фестус попытался было непринужденно улыбнуться, но улыбка, на секунду обнажив зубы, тотчас угасла.
– Крипплстроу, ты просто стараешься мне польстить или в самом деле так думаешь? Кое-какая правда в твоих словах, конечно, есть: я проявлю больше мужества, если отправлюсь к ней, а не на побережье, – но мы, солдаты, должны беречь свое доброе имя как зеницу ока. Никто не должен меня увидеть. Я отправляюсь.
Крипплстроу поднял перекладину, преграждавшую доступ под сводчатые ворота, и Фестус проехал под окном, за которым дядюшка Бенджи упоенно мурлыкал себе под нос: «Двадцать три с половиной на северо-запад», – чувствуя, как правильно догадался Фестус, что денежки его припрятаны в надежном месте и что французы едва ли обратят внимание на старика в таком рваном замызганном сюртучишке, в какой он предусмотрительно облачился, позаимствовав его у одного из огородных чучел.
Фестус ехал, исполненный решимости разыскать Энн, взять на себя ее охрану и под этим предлогом проводить до Кингсбери, где, как ему было известно, у
