ни одежды ему не сделает, а так, живет даром. Раз как-то и говорит мужик:
— Ты бы, жена, хоть пряла.
— Ладно, — отвечает жена, — стану прясть; только сходи в лес да изготовь мне мотовило[92].
Обрадовался мужик, что жена работать захотела, живо пошел в лес. Только жена — откуда и прыть у нее тут взялась — опередила мужика, обежала его другой дорогой и притаилась за деревом. Мужик пришел в лес, выбрал лесину и стал ее рубить, да едва успел раза два по дереву ударить, как жена его жалобным таким голосом заплакала:
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило — жена умрет.
Услыхал мужик плач и задумался: «Это, видно, какая-то птица поет; нет, не стану делать мотовило; жена у меня стала бойкая — за работу хочет приняться; жаль будет, если помрет». Мужик бросил работу и пошел домой ни с чем. А жена давно его опередила, идет из дома к мужику навстречу и спрашивает:
— Что, хозяин, сделал мотовило?
Мужик пришел в лес и стал рубить дерево (рис. В. Ткаченко)
— Хотел, хозяйка, сделать, да какая-то птица сказала, что помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.
— Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра поди и сделай.
На другой день мужик снова пошел в лес, а баба опять то же сделала: забежала вперед, притаилась за деревом и мужика дожидается. Только начал мужик топором стучать, а она уж плачет жалобно:
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило — жена умрет.
Мужик снова задумался: делать или не делать мотовило: «Нет, не стану делать, вон у меня какая бойкая жена, и смерти не боится, так работать хочет; жаль ее будет, коли помрет». Вернулся мужик домой ни с чем, а жена обежала его, выходит из лесу и по-вчерашнему спрашивает:
— Что, хозяин, сделал мотовило?
— Хотел, хозяйка, сделать, да опять вчерашняя птица сказала, что ты помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.
— Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра пойди и сделай.
На другой день мужик опять пошел в лес, а жена уж давно там. Только мужик за работу, а она и плачет так жалобно:
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило — жена помрет.
Задумался наш мужик, что ему делать, а потом и решил: будь что будет, а жаль жену изобидеть; вон как она работать хочет, по третий день его посылает. Мужик стал рубить мотовило. Долго баба плакала напрасно, высек мужик мотовило, обделал его и идет домой, а жена давно уже домой пришла и выходит к мужику навстречу:
— Что, хозяин, сделал мотовило?
— Принес, хозяйка, принес; теперь пряди.
Взяла баба мотовило, а прясть ей больно неохота. Все-таки думала, думала да и напряла ниток, намотала на мотовило пасмы[93] с две примерно, взяла большую кадку, положила туда кудели[94] и поставила ее у порога перед дверями; потом сняла с мотовила нитки да растянула их поверх кудели. Пришел домой муж, и вот пряха ему говорит:
— Смотри, хозяин, собаки в дом не пускай, а не то перепрыгнет она через кадку, и из ниток снова кудель станет. А ведь я вон сколько напряла — жалко будет.
Смекнул мужик, что хитрит его баба. Он видит, что напрядено мало, и впустил в избушку собаку. Прыгнула собака через кадку, зацепилась в нитках да и стащила их на пол. Кричит его баба:
— Ох, хозяин, что ты наделал? Говорила я тебе, не пускай собаки, а теперь вот видишь, что из ниток стало.
Думал-думал мужик, что с бабой сделать, и не придумал ничего другого, как спросить ее:
— Вот, хозяйка, идет праздник большой — Пасха Христова. Все люди снарядные (нарядные) будут, а я в чем в церковь пойду?
— Молчи, хозяин, одежу я тебе излажу, снаряжу тебе побассее (покрасивее) других.
Накануне праздника взяла баба и заколола курицу; перья с нее ощипала; потом пошла в лес и насобирала там серы с деревьев. Пришла домой, велела мужику раздеться, обмазала его с ног до головы серой и обсыпала его куриными перьями, да так и послала в церковь. Пришел мужик в церковь, а там народу много-премного. Все на него дивуются, все его боятся; все с него глаз не сводят:
— Кто это пришел? Кто это такой? — так все шептали друг другу, но узнать его так-таки никто не мог.
Давай-ка он бежать домой (рис. В. Ткаченко)
Допрежь этого, как теперь, и в церквах порядка было немного. В сутолоке кто-то толкнул по нечаянности мужика, а он-то от толчка и насунься, на грех, на свечку. Как только огонь коснулся перьев, те вспыхнули. Загорелся мужик с головы до ног. Жжет его огонь, давай-ка он бежать домой. Прибежал и говорит жене:
— Ах ты, такая-сякая, что со мною наробила (сделала). Погляди-ка на меня, ведь я нагой прибежал, и все меня таким видели.
Шибко рассердился за это мужик на свою ленивую бабу и задумал ее как-нибудь извести. Вот идет он как-то к речке и сделал через нее два перехода: один из хороших досок, а другой из гнилых. Привел он свою бабу к гнилым доскам и говорит:
— Смотри, баба, по этому переходу не ходи, не скачи: пойдешь — худо тебе будет.
А надо сказать, что Лютра (так прозвали жену мужика) всегда делала ему наперекор; и теперь на слова мужа она перечила:
— А вот пойду, эле-люк пойду, вот пойду, эле-люк пойду.
Она побежала по доскам, да только не успела добежать до середины перехода, как доски под ней подломились, и она упала в воду. Только мужик ее и видел. Пришел мужик домой; вошел в избу и видит: пусто в избе; жалко стало ему своей бабы. Что сделать, как достать ее из воды, чтобы привести домой? Вот сделал он веревку, привязал к ней зыбку[95], пошел с снарядом к речке и пустил в нее зыбку. Потянул зыбку обратно и слышит, что-то попало. Ну, думает мужик, вытащу назад свою бабу и уведу ее домой, станем опять вместе жить-поживать. Тащит он, тащит, глядь — вместо его бабы попала ему в зыбку нечистая сила — кикимора. Мужик стал было опускать ее обратно в воду, да
