class="z1" alt="" src="images/img_250.jpeg"/>
Черненькая, такая хорошенькая кошка (рис. В. Малышева)
Жала я у себя в поле овес с работницей. Поле было дальнее. Дело было уж к вечеру. Работница мне раза три уж говорила, что пора домой идти, а я ведь на работу-то лютая; мне и неохота было оставлять у загонов концов. Вот и отемняли. Только вдруг работница и говорит мне:
— Вишь, до келевой поры дожались, наля кошка за нам пришла.
Погляжу я — веришь, кошка — черненькая, такая хорошенькая, и трется коло нас, а не наша. Только вот жать мы кончили; домой пошли. Я взяла кошечку на руки, ничего сидит, только песенки поет да под шею морду свою прячет. Только как терлась-то, и зацепи кохтями гайтан от креста, а крест-то из-под рубахи и выскочи на волю да и запутайся у кошки на лапе. Батюшки, как заревет она, да прыг с рук-то. На чистом месте пропала, да сейчас же как загогочет над нами, да круг нас искры, быть сноп, рассыпались. Вот так уж и напужались же мы в те поры. И серпы растеряли, пока бежали домой-то, ну, с тех пор шабаш до потемок жать, как солнце в место, и мы домой.
— А скажи-ка ты мне еще вот что: откуда взялись маленькие чертенята?
— А от больших народились да от ведьм.
— Что же, свадьбы у них, что ли, бывают?
— А кто их знает. Люди говорят, что метель да пурги — это они поднимают, потому свадьбы играют. Какая, чай, свадьба: так родятся… от приблуда. А-а-а, — зазевала тетушка Катерина и давай рот крестить.
— Зачем ты крестишь рот, когда зеваешь? — спросил я у Катерины.
— А люди старые учили, чтобы, значит, «черный» в нутро не вошел. Поэфтому и надить уста крестить, когда берет позевота. Вот что.
— Погоди, расскажи еще что-нибудь, еще успеешь выспаться-то.
— Да что тебе еще-то говорить. Мало ли я тебе наговорила. И куда тебе знать-то? Ну, слухай.
Рассказ про ребенка
Жили-были мужик да жена, а и был у них маленький. Жили так они только о три души: стариков не было. Вот раз и надо им было на жниву в дальнее поле; ребенка тоже с собой взяли, и с зыбкой. Не в люди же его было отдавать; там, поди, и своих-то не знают куда девать. Пришли на поле-су, а зыбку к березе на сучок повесили.
Ребенок спит. Хорошо ему: вольно, не жарко, мух нетути, и ветерок покачивает. Пожали батька с матерью, мало ли, много ли, да только что-то спервоначалу зачали спорить, а тут и разругались и пошли домой, да ругаются. Про ребенка-то и забыли. Однако баба воротилась, чтобы его взять. Ну, только стала подходить к дереву-то, где зыбка висела, и услыхала, что ее ребенок ревет, а его кто-то баюкает: «О-го-го, кумин ребенок, не реви, о-го-го, кумин ребенок, не реви». Тут только баба опомнилась, что, не благословясь, зыбку в лесу повесила, и испугалась. Догадалась, что это «нечистый» качает ребенка. Вот и стала она просить: «Батюшка куманек, отдай мне ребенка, ведь мой он». — «На, на, кумушка, возьми его, я давно уж качаю; возьми, кумушка, возьми». Ну, ничего, отдал бабе ребенка, та и пошла с ним домой. И чудеса. С того раза кажинный раз, как только, бывало, коровы той бабы заплутают где в лесу, «он» их сейчас и выгонит на дорогу, к самой, почитай, деревне, те и придут домой. Так вот как. Не назови-ка баба «его» куманьком, так и не видать бы ей ребенка-то. Завсегда надыть все благословясь делать, и баба-то зыбку весила зря, ну а уж «он» тут и был, потому знаменья против «его» на зыбке не было.
Нечистый качает ребенка (рис. В. Малышева)
О воре Климушке и водяном
В одной волости жил у барина вор по имени Климушка. Барину стали жаловаться на проделки вора. Барин призывает его к себе и говорит ему:
— Ну, Климушка, я накладу на стол денег, а ты уворуй их ночью. Если сумеешь украсть, то получишь от меня награду.
Вор согласился на предложение своего барина и ушел домой.
Барин наклал на стол денег. А Климушка с паужины[91] забрался к нему и спрятался в сено. Барин приказал с вечера запереть ворота, ничего не ведая про то, что Климушка давно уже лежит у него в сене.
Вот наступила глубокая полночь. Климушка вышел из сена и отпер ворота, а старика сторожа убил. Потом поставил к окну барского дома лесенку, влез по ней и втащил с собой убитого им старика. Открыв окно, он пропихнул в него старикову руку и стал ею сгребать со стола лежавшие на нем деньги. Видя это, поставленные барином для караула слуги взяли и отрубили руку. Климушка пропихнул другую старикову руку — слуги отрубили и другую. Тогда вор пропихнул ногу — и ее отрубили; он пихает другую — и эту тоже отрубили. После этого он впихнул в окно старикову голову — слуги отрубили и голову. Вор выпустил обрубок тела из рук — и оно упало вниз. Слуги же, видя, что после головы им рубить больше нечего и опасаться теперь некого, так как полагали, что это была голова вора, — преспокойно ушли к себе в комнату спать.
Лишь только слуги удалились, Климушка тотчас влез в окно, забрал со стола все лежавшие на нем деньги и, как ни в чем не бывало, ушел себе преспокойно домой.
После этого он впихнул в окно старикову голову — слуги отрубили и голову (рис. В. Ткаченко)
Встал поутру барин и видит, что в комнате валяются обрубленные руки, ноги и голова, только не вора, а другого человека; но денег нет, они украдены. Барин стал звать слуг.
— Что вы спите, — закричал он на них. — Бегите скорей к Климушке, деньги у него. Это не его вы изрубили, а другого человека. Он теперь дома.
Прибежали слуги под окно Климушкина дома и стали окликать его:
— Климушка! Ты дома?
— Чего вы орете, не даете мне спать! — ответил им вор.
— Иди скорей к барину, он зовет тебя.
Приходит Климушка
