в этом Шатенине и жила одна, значит, вдова, баба была робьяча: дети, значит, у ней были. Толь, вот ведь быть же греху, она и сжилась с «черным». Сядут обедать, она и ложку лишнюю на стол положит. Робятишки ее малы, малы, а и удумали спросить матку, почто это она на стол кладет лишнюю ложку.
— А ложку, — говорит баба, — эфту батьку надыть, он завсегда тута с нами живет, хоша и помер, а живет с нами; вы-то его не видите, а я знаю, коли говорю.
Долго ли, коротко ли, только стали суседи примечать, что баба что-то зачала с чрева прибывать. И ей в очи то же говорят. А она только про себя ухмыльнется и прочь от них отойдет. И все-то, батюшка, она как-то людей-то сторонилась. В деревне, знакомо, все про всех знают; ну и про бабу эту порешили, что она опосля шута распутно жить учала. Да толичко вот что, с кем слюбилась, не знают. Мужиков подходящих не было: либо стары, либо робятенки годов по 15. Думали, гадали, да так и не могли никого с бабой сложить. Только порядком время спустя одна бабенка и заприметила раз как-то, что в самую полуночь к бабе в избу через трубу что-то проблеснуло. Подумала бабенка, что бы эфто было такое? Одначе порешила постеречь и на другую ночь.
Да прямо в трубу (рис. В. Малышева)
Ладно, вышла на другой вечер и дождалась полуночи. Что же ведь? Опеть то же увидала. Ну, знакомо, сейчас эфта баба сказала про эфто суседке-приятельнице, а та своей, и пошло. Так что вся деревня живым манером узнала, что к вдове в избу «черный» летает. В ту-то ночь все бабы не легли спать, а собрались у соседки, что насупротив вдовы жила, чтобы всем увидать этакое чудо. И доподлинно увидали: в самую что ни есть полуночь увидали они, что над вдовниной трубой огненный шар завертелся, потом вытянулся веревкой да прямо в трубу. Бабы, значит, сейчас из избы вон и к окошкам вдовниной избы слушать… Ну и услыхали, что надо было. Ну ведь, что те, батюшка ты мой, вышло? Ведь «он» замучил вдову-то: не родивши, померла. Да и ладно, что померла. А вдруг кабы родила, так поди-ка что бы и родила-то. Страсти. Избави нас от лукавого, Господи.
Рассказ тетушки Катерины
Тоже жила-была одна вдова с детками, и «покойный муж» ее с ней жил. Знала баба, что эфто за муж за такой. «Как так? — думает. — Мужа я сама схоронила и таперичи кажинную память панафиду служу, а накось, при мне сейчас тут все. Нет, не ладно что-то эфто. Нечистый тут впутался: потому покойника-то своего я страсти любила, а эфтого не люблю, хоша и эфтот аккурат такой же, как и тот, желанный. Ох, я грешница окаянная».
Только вот однажды в деревне ихней помер сусед. На покороны звали и вдову эту с мужем, а какой, в омут, муж. Ну, знамо, по порядку, все, как следа: покойника принесли к приходу за обедню, а потом и на кладбище. Все подошли к могиле, и вдова со своим тоже. Ну, опустили покойника в могилу, а черный-то и говорит вдове: «Встань мне на левую ногу своей левой ногой и гляди в гроб». Баба так и сделала. И видит она, что кто-то с покойника кожу дерет. «Что эфто делают? Почто?» — спросила баба. «А эфто, — говорит черный, — вот почто: какая баба, то есть жена, больно прытко тоскует по мужу да ревет, то черти („Спаси Господи“, — перекрестясь, молвила Катерина) сдерут с покойника кожу, а опосля один из ихнего отродья эту кожу наденет на себя и в мужевниной коже будет к его вдове ходить», — объяснил сожитель своей приятельнице. «А как этого миноваться?» — спросила она. «А нужно, — говорит, — добыть парную узду, да эфтой уздой-то и хлестнуть его».
Ну, зарыли покойника и домой пошли. А баба уж удумала, что не пришлось: потому на поминках были — стало и сыты, и пьяны. А уж дело-то было на другой день. Сели эфто все обедать, и «он», как завсегда, тоже сел. Вот стала баба подавать на стол хлебово, а сама в другую руку захватила узду, раньше уж припасла ее и держала на шестке. Подошла к столу, одной рукой хлебово ставит, а другой как марызнет[89] «его» и ребят тех, что прижила с ним. Все они и пропали. Только и слышно было: «Эх, не образумясь, да сам себя».
Как баба марызнет веревкой (рис. В. Малышева)
Рассказ, откуда взялись черти
Откуда взялись-то? А взялись вот как. Господь-Батюшка прогневался на андела и проклял его за его гордыню. Вот этот андел-то и озлобился и сделался черным-пречерным, лико свое андельское, светлое помрачил, одеженьку белую, снегу подобную, потерял; крылышки легки-пушисты переменились на перепону костястую, как у мыши, значит, что по ночам летает да такого нехорошо пишет; на ногах заместо перстов копыта отрастил, а над жопой[90] хвост спустил; заместо лика светлого харю богопротивну и богомерзку объявил, с носом был крюк, зенки косые, рот до самых ушей; а уши-то, уши. Страху подобны — не то зверины, не то птичины, а на темени-то рога престрашенные. А во рту-то — зубы, быть у свиньи клыки, язык тонкий да долгий, быть нож и пламя огненное завсегда во пасти своей окаянной держит, и черный да страшный, в наготу оболоченный, в преисподнюю на веки вечные Господом жить определен.
Коли же когда и случается ему в свет из ада выйти, то затем только, чтобы нас, грешников, с пути Божия совратити да на грех наставити. И много зла приносят «они» людям.
— Ты мне так расписала «его», что уж думается, что ты сама не видала ли «его»?
— Господи Иисусе, — встрепенулась рассказчица. — Да чтой-то, батька, ты в себе ли? Да рази может «он» крещеному человеку в своем обличье явиться? Нет, благодарю бога, не видывала я его. А каков он из себя, так эфто я по сказкам других говорю. Умные люди говаривали. А является зачастую только либо черной кошкой, либо собакой, а не то и зайцем. Кошкой-то раз «он» и мне показался.
