шорной части, ну а с эфтим рукомеслом дома немного прокормишься; вот он и ходит по усадьбам.
Вот один раз, как он пришел в Апушкино-то, старухина сноха и послала его за коровами, а те паслись в болоте. У них-то болото тут близехонько — как пройдешь поле, тут оно и есть.
Ну ладно, пошел Гордеич в болото. Уж он ходил, ходил… кричал, кричал… нет коров, да и все. Намя измаялся мужик, часов 6 ходил, дело-то, почитай, уж за полночь. «Пойду, — говорит, — домой: темно уж, теперь их и не увидишь». Воротился назад и пошел к дому. Идет да думает про что-то и под ноги не глядит; вдруг как ухнет в окошко[81], по пояс ввалился. Сидит в окошке и, что то ни есть хуже, срамится матерным словом, да вдруг и помяни «его».
— Это лешего-то, что ли? — спросил я.
— Не поминай, так страсть не люблю. Коли станешь поминать, и говорить тебе ничего не буду. Ладно, вылез Иван Гордеич из окошка и пошел к дому. Больно он долго шел, только все никак не может из болота выбраться. Что делать? Измучился мужик. Однако выбрал местечко, где посуше, и сел обсохнуть, покурил да и уснул тута. Всю ночь проспал. Проснулся в утро, а оно тоже, что и вчерась. Уж он и так и сяк по лесу-то, нет те дороги, и шабаш. Ходит да бранится. А куды он скверен на язык-то и посейчас, почитай, к каждому слову похабщину валит. Да вот таким-то манером он и бродил двое суток. Наконец, сполохнулся[82], что тут дело неспроста — «его» работа, «черного» то есть. Как делать? А и сделал он вот что: снял парки, и рубаху, и пиджачишко, да все это и выворотил наничь, а как надел вывороченную-то одежду да почитал «Богородицу — святую Троицу», то живым манером вышел. Да куды ведь вышел-то? Ну-ка намя под Подойково[83]. Вона куды «он» увел Гордеича-то. Тамотка и болота-то нету, эфто «он», беспременно «он» ему казал болото. Ну, уж тут-то и вышел Иван Гордеич на дорогу и домой пришел. Сноха-то старухина учала было его ругать, а как поглядела, что у него вся одежа наничь выворочена, то и сполохнулась, почему он так долго по коров ходил. Да и сам-то Иван Гордеич посказал, как его «нечистый» двое суток по болоту водил.
Выворачивает одежду (рис. В. Малышева)
— Полно, тетушка Катерина, какой тут «нечистый», просто Иван Гордеич заблудился в болоте по лесу, и все.
— Нет, не заблудился, а «он» обошел его. Ведь вышел же он, как выворотил одежду-то? А уж знакомо дело: как «он» обойдет, первое дело: выворачивай одежу. И-их, как помогает? А почто попало под Подойково болото? Тамоти его николи и не живало. Нет, ты что ни говори, а тут дело не обошлось без «него».
Не приведи бог поминать «его», да еще особливо в лесу, да вечером, да в болоте коло воды. Известно, «он» в эфтих местах завсегда водится и обожает их.
Рассказ тетушки Катерины
— Правда, что ваша Аничевская Анна Климентьевна своего сына однажды к черту послала, да и испугалась потом, как он пропал?
— Было такое дело, батюшка, было. Ох, велико грешно эфто.
— Расскажи, пожалуйста, как это было.
— А дело эфто было уж назад годов с пятнадцать, а либо и больше. В те поры стояли яровые жнивы. Летом-то она жила дома только одна со своим парнишкой. Работать ей приходилось много (на две души наделу-то у ней), ну, стало и чажало под иной раз приходилось. Так и тут. Из поля все соседи убрались, только и осталась, что ейная полоса. Вот соседи-то и зачали торопить ее: «Надо-де скотину в поле пускать, опрастывай скорее, а то и в хлеб пустим». Озорники, знамо дело. А ее дело бабье. Мужиков боится, молчи, знай, коли хошь добра. Сам-то в то лето был в Питере. А почто и в Питер-то ходить? Люди хоть из Питера денег много шлют, а Анне-то муж, уж известен — слаб; рыло у него больно любит дух винный. Ну и пьет там все лето, домой ни копейки. На липовой машине не раз прибывал домой-то. Ну все, хоть и плох, а муж. А тут и заступиться некому. Делать нечего; взяла на жниву своего парнишку. Ходят день, другой, третий; парень пожал, пожал, а тут и надоело ему; знамо, робячье дело — стал лениться да побаловывать на полосе-то. Анне-то уж тошнехонько: из последней моченьки бьется, а он балует. Взяла ее досада, она, не образумясь-то, и помолви ему: «Уему на тебя, пса, нету, черт бы тебя унес». Батюшки мои. Как парня-то подхватит, и понесло, и понесло, понесло через поле прямо, через речку, да и унесло в лес. Анна было за ним побежала, кричит: «Сенька, вернись». Куда те тут… не догонишь. Так-то и убег. Анна, как лишилась парня-то, ударилась оземь и давай причитать голосом; наши из деревни услыхали и прибежали к ней. Насилушку допытались, почто ревет. Как узнали бабы, то и порешили за Сенькой послать его верстанников[84], потому только верстанники и могут вызволить[85], а больше чтобы никто не моги идти искать его. Велико долго робята искали парнишку, а все же нашли: сидит под такой-то густой елкой, что не привидано. Сидит, и лица на нем нет. Робята, значит, взяли его: так из рук-то рвется, а его так и бьет всего; весь, сердечный, помушнел[86].
Сидит он под густой елкой (рис. В. Малышева)
Одначе все же привели домой. Стали дома его спрашивать: «Что с тобой сделалось? Почто убег? Говори, дурашка, почто молчишь?» А чего «говори»? У него и молва отнялась. Да так, почитай, цельную неделю молчал, и все эфто его трясло. А потом зачал отходить и рассказал: «Как, говорит, меня мамка-то выругала, равно меня ветер подхватил и понес; да такого-то скоро, инда дух замирает; самому холодно, а лицо-то мне так и обжигает (эфто, значит „он“ на него дыхал, пояснила Катерина); и принесло меня в лес, да и посадило на овраге под елку». Долго ли он тута сидел? А робята велико долго его искали, покелева не нашли. Ну, опосля с парнем ничего особливо не было, а только и теперь еще с
