где растут только маленькие сосенки; увидав, что он стоит у сосенки да гложет корку. Дядя-то и закрицав, говорит:
— Робята, робята, бежите сюда. Тишка-то здесь.
Вдруг он как бросивсе, полетев, как птица, а народ-то его окружил, и, ковды все стовкнулись в груду-то, его кое-как сфатали, а он как закрицав, заревев, что и заделав — уж больно в лисе-то одицав. Потом мужики-то возьми да расклади огни и стали его отогревать — погода-то была дождевая, хоть и сенокос, а на ем рубахи уж не было — всю изодрав о кусты, остались только одни рубцы на шее да на плечах. Потом, ковды его отогрели, то повели домой и стали его дорогой-то спрашивать:
— Где ты, Тишка, быв-то? Цего там в лисе ев-то?
Пропавший Тишка (рис. В. Малышева)
А он им всю дорогу нецего не говорив, все ладив убежать. Потом уж, ковды привели домой, да отец и матка стали его спрашивать: «Цего ты, Тишка, в лисе ев-то?», то он кое-как им сказал: «Меня в лисе-то все кормив дедко». На другой день его повели на погос (погост). Сначала привели к нашему попу-то, о. Александру. Потом поп-то пошев с ним в церкву и отслужив водосвятный молебен и окропив этого ребенка-то святой водой. Потом его опять унесли домой. А после этой поры он жил еще семь годов, но все быв такой дикий и поцти нецего не говорив. А ковды ему стало цетырнадцать годов, через семь годов после того, как он терялся-то, а терялся-то он на седьмом году, то он умер, а умер-то без причастья (не принявши св. таинств). Вот ведь коль худо, ковды матки-то проклинают своих робят-то.
Святочный рассказ
Бывало, о Святках у нас одна девка задумала погадать. Взяла хомут, да ноцью и ушла с хомутом-то, да зеркалом, да восковой свицькой не в жировую избу. Засветила там восковую свицьку и поставила ее перед иконой, а сама надела себе на шею хомут, взяла зеркало и села на пецьной (стоящий около печки) стовб в хомуте-то. Сидит, смотрице в зеркало да и говорит: «Дворовушко, батюшко, покажи ты мне, — говорит, — жениха, за которого я выйду в замуж». Сидит и все смотрит в зеркало… Вдруг лишь дворовушко-то сам и идет — страшный, мохнатый. Подошев к ней, да лишь сфатив ее за шею, да и задавив. Утром домашние-то ее встали да и говорят: «Где-ка у нас девка-то, куды же она ушла? Ведь вцера она ложилась с нами спать, была дома». Стали ее искать: на двор сходили — думают, не ушла ли зацем к коровам; в хлев сходили, на гумно — никто нет, не могли нигде надти. Товды пошли в эту не в жировую избу-то, думают, не ушла ли туды почто-либо. Пришли, а девка-то там сидит на пецьном стовбе, сидит не шевелится, и хомут на шее, и зеркало в руках, а в переднем углу шает[80] икона, от свицьку-то она и загорелась. «Что же девка-то у нас сидит на пецьном стовбе? Да и в хомуте, да и зеркало в руках, видно, гадает? Да гадают-то ведь не утром, а ноцью». Подошли к ней, а она мертвая и глаза выпуцила; дотронулись до ее потихоньку, а она лишь хрястнула (упала) на пов. Ну все товды заревели, да и говорят: «Видно, дворовушка ее задавил».
В хомуте (рис. В. Малышева)
Рассказ про старую деву
Жила у нас старая девка, незамужняя, звали ее Ольгой. Ну, и ходив к ней все дворовушка спать по ноцам и в каждую ноць все плев ей косу и говорив: «Если ты будешь расплетать да цесать косу, то я тебя задавлю». Ну, она так и жила годов до 35; никовда не цесала и не мыла головы и косы не расплетала. Потом она вздумала выйти в замуж. Настав девичник. Девки-то пошли в баню, ну и ее увели с собой-то, незамужнюю-то старую девку, невесту-то. Там в бане-то девки стали ее мыть; косу-то у нее и расплели, а довго не могли ее расцесать-то, дворовушка-то так ее запутав. Ну, на другой день нужно было венцатце. Пришли к невесте, а она на постели лежит мертвая, вся церная; дворовушко-то ее и задавил.
Записано Н. Преображенским
Дворовушко запутал (рис. В. Малышева)
Святочный рассказ
Дело-то было о Святках. По один вецер все девки собрались на вецеринку, а ребята-то к ним не пришли, на что-то рассердились. Ну, девкам-то и стало без ребят-то невесело. Одна девка и говорит своим подругам: «Девки, пойдемте-ка слушать к бане, что нам банник скажет». Вздумали, да две девки и пошли. Пришли к бане; одна и говорит: «Дева, давай-ка сунь руку в окно: банник-от насадит тебе золотых колец на руку-то». — «А ну-ка, дева, давай ты снацала сунь, а потом и я». Та и сунула. А банник-от и говорит: «Вот и попалась мне». Руку-то и схватив: схватив да колец-то и насадив железных — лишь сковав в одно место все пальцы на руке-то ей, нельзя и разжать их. Ну вот, кое-как руку-то она выдернула из окна-то, да обе и побежали домой. Вот те и золотые кольца. Прибежали домой, да и говорят: «Вот, девушки, смотрите-ка, мы ходили слушать к бане-то, а банник-то каких колец насадив, вместо золотых-то — железных; вот, — говорит, — у меня и руку сковав: как же я теперь буду жить-то с такой рукой? Ой, девушки, девушки, банник-от такой срамной, мохнатый, рука-то вся какая большая да мохнатая».
На Святках (рис. В. Малышева)
—
— Знаешь Ивана Гордеича из Апушкина? Так вот с эфтим Иваном Гордеичем и был случай.
Ведь Иван Гордеич, слыхал, чай, пристает в Апушкине у одной старухи, а у старухи-то есть сноха, вдова она.
Прежде, только давно уж, и у Ивана в Апушкине был свой дом, да спалил он его. Люди бают, что сам он его сжег, а Иван-то, знамо, молчит, потому надо и помалкивать ему. Ну, да эфто к делу не идет. Только вот он и теперь пристает завсегда в Апушкино. Живет же он не всегда там, потому что займуется по
