запиской выйдет лучше.
— Трекер слежения только оформите, пожалуйста, — заученно попросил Фрост.
Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.
— Адрес какой-то странный.
Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.
— Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, — успокоил ее Фрост.
— Ну смотри, вернется — придется по второму разу оплачивать.
Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.
Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.
— Вот чек, тут номер отслеживания, — наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.
— Спасибо. — Фрост спрятал их в карман.
— Ты к нам заглядывай, да, Антош?
Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.
— А то Антоша все учится да учится, — продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. — Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?
И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.
Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.
Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.
В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него. Вот и все, что было, не было и нет. Все слои размокли, все слова истлели.
Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь — старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался: В стоптанных ботинках. Годы и окурки, в стираных карманах паспорта и пальцы.
Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара — мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью: Резвые колеса, прочные постройки, новые декреты — братские могилы.
Постройки прочностью не отличались. Автобус свернул с главной улицы, ушел вбок, а там начинались городские аппендиксы — гаражные застройки, низкорослый самострой. Мужик копался в расхристанной машине, выставив две банки пива ей на крышу. Подул ветер, пустая банка кувыркнулась и улетела в траву. Мужик рассеянно махнул ей вслед. Попрощался, стало быть. Летов тоже сворачивал лавочку, подводил итог, но как жить с ним, Фрост пока не решил: вот и все, что было, — не было и нету, правильно и ясно, здорово и вечно.
Автобус как раз вышел на улицу Дзержинского — пустынную и серую; только на обочине что-то ожесточенно грызла собака. Такая же вечная, как любая другая. Зато абсолютно ясная в своем существовании. Фрост приподнялся на сиденье, проводил ее взглядом. Собака почувствовала его взгляд, оторвала морду, из пасти у нее торчало голубиное крыло. Все как у людей. Все как у люде-ей, подвел итог Летов, рванул гитару еще раз и затих.
Автобус подъехал к конечной, заскрипел и остервенело выдохнул. Фрост выбрался из него, размял плечи. Теперь нужно было ждать другой автобус, уже не городской, а прямой с завода. Чтобы провез мимо всех КПП до дальнего цеха. В выходные дни заводские автобусы ходили плохо; Фрост прислонился затылком к фонарному столбу и включил песню заново.
Автобус подошел, когда песня началась по третьему кругу. От нее уже сводило скулы, но Фрост слушал и слушал. Хотелось есть, на зубах скрипели песок и пыль, мимо проносились машины — то легковушки, то груженые заводские фуры; Фрост от них не отворачивался, не прикрывал лицо. Он слушал Летова, и злость в нем поднималась все выше и выше.
Когда нужный автобус притормозил у остановки, Фрост выключил Летова и сплюнул перед собой. Слюна была мутной и вязкой.
— Чё харкаешь-то? Харкаешь-то чего? Людям под ноги! — завопила старуха, выкатившаяся из автобуса. — Людям под ноги чего харкаешь-то?
Она была права. Сначала кривиться от грязи по обочинам, а потом самому разводить эту грязь — так себе решение. Чисто не там, где убирают, Федь, а где не свинячат, говорила мама, когда он прятал фантики между диванными подушками.
Старуха поправила сбившийся платок, пахнула на Фроста немытым старым телом.
— Небось мамка тебе жопу подтирает до сих пор!
Пустые челюсти жамкали, слюны с них уже натекло больше, чем сплюнул Фрост.
Надо было забраться в автобус и забить. Уступить старухе дорогу, показать ее сутулой спине средний палец как максимум. Но слова ее крутанули под злостью Фроста рычаг конфорки, и злость
