Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

О, участь жалкая несчастных королей!
Чего не делает над ними рок нахальный?
Им Попиль осужден на ужин для мышей,
Как будто бы король — огарок свечки сальной

Клит мною огорчен, отмщеньем злобным дышит.
О, как я рад! Пускай сатиру он напишет.
Я од его боюсь: то сущая хула;
Сатира, следственно, мне будет похвала.

Что не говел сей год, скупяга, ты жалеешь.
На что тебе говеть? Ты целый век говеешь!

О жены модные, несносен вам поэт,
Однако и ему в вас, право, нужды нет;
Лишь грации его и музы восхищают,
             А куклы не прельщают.

Прошед поэзию, крылатого Пегаса
                            Кутейкин оседлал;
Он думал залететь на верх горы Парнаса,
Но быстрый конь его на колокольню мчал.

Когда Державина без чувства Клит читает,
То мне ль писать стихи? Нет! Полно, Феб, прости.
Но скромный василек престанет ли цвести,
Затем что грубый мул и розу попирает?

«Я так же, как солдат, отечеству служу,
Не правда ли?» — меня ты, Когтин, вопрошаешь,
Большое сходство я меж вами нахожу:
Тот кровь свою, а ты чернила проливаешь!

В Париж приехал Сил; но с чем приедет к нам?
Ума не вывезет — кису оставит там!

О небо, пощади несчастного меня:
Пусть онемеет Гур иль пусть оглохну я.

Я Клитом раздражен, и вот тому причина:
Исподтиха меня он больно укусил;
Но можно ли, чтоб я ему сатирой мстил?
Сатира для людей, а для него… дубина.

          Какая жажда в сих устах!
          Какая хищность в сих когтях!
                 Не мнится ль, что портрет,
Как подлинник, и выпьет, и сдерет?

О Клит! Не служит то, поверь, к моей отраде,
Что жить я принужден с тобой в едином стаде.
Хотя от жиру шерсть лоснится и блестит,
Хоть уши длинные вам счастье золотит,
Но лучше целый век с фортуною не знаться,
Чем для нее между онаграми[58] скитаться.

На древе сем висит Глупонов древний род.
И в том числе Глупон: какой премерзкий плод!

В подземном здесь дворце вельможа обитает,
Своею знатностью червей он угощает.

Как мало через смерть Надутов потерял!
Он в жизни был ничто, а в гробе прахом стал.

Завоевателя натиснул камень сей.
Без пушек, без штыков, без труб и барабана —
Одними перьями чудесный крючкодей
Пределы своего распространил кармана.

Сын счастия, кого все короли любили!
Где слава днесь твоя? Увы, прошла, как дым.
Холопы игроку и дамы изменили;
          Лишь черви поползли за ним.

Гниет здесь гордая латынь.
                    Аминь.

Толико ты стыдлив являешься лицом,
Что чудом я почту, коль будешь ты отцом.

                 Ты лжешь немилосердно,
Что Симон проповедь чужую говорил;
          Она его — не спорь, я знаю твердо:
                       Ведь он при мне… ее купил.

Он умер!.. Нет его!.. Вздохнем о нашей доле!..
Сей муж любил дележ — вот памятник ему!
Он нажил миллион; делил по доброй воле:
Себе брал золото, другим давал суму.

В речи́ своей сказал оратор говорливый:
«Начало и конец есть участь всех вещей».
— «Ты прав, — ответствовал остряк
                                                  нетерпеливый
Вещей, конечно, всех, но не твоих речей».

Злословит Фирса Тит, а тот его лишь славит.
Так кто же прав из них? И Тит и Фирс лукавит.

О Карамзин! Твоя младая,
Любезна, кротка дщерь Аглая
Повсюду умницей слыла;
Но лишь с князьями стала знаться
И в красной шали к нам являться,
Она, увы! с ума сошла.

Все спорят, все кричат, что Летрина творенья
Не могут нравиться нигде и никому.
Какие ложные бывают в свете мненья!
          Все нравятся они — ему.

«Скажи мне, Клит, зачем все модные поэты
Летят в туманну даль, ко брегам светлой Леты,
И что-то скрытное в раздранных облаках,
И что-то тайное им слышится в мечтах?»
— «Вопрос твой мне мудрен, и, молвить между
                                                                         нами,
Едва ль его решить поэты могут сами».

Долги на память о поэте
Заимодавцам я дарю,
Мундир мой унтерский — царю,
Стихотворенья — доброй Лете.

Всему наш Рифмин рад: пожару, наводненью,
                          Войне, землетрясению, —
             Всё кажется ему добро,
Лишь только б случай был приняться за перо
                          И приступить к тиснению.
      Я даже бьюсь со всеми об заклад,
             Что для стихов он был бы рад
                         И светопреставлению.

          Ты правду, Клит, сказал,
           Что ум наш очень мал,
      Что он лишь скуку доставляет,
       А пользы нет в нем никакой!
На это всяк согласье изъявляет,
       Кто мало хоть знаком с тобой.

Бездушной статуей Пигмалион пленился,
Зевс оживил ее, чтоб чудо сотворить.
У нас один шальной тож в статую влюбился
И бесится, что сам — не может Зевсом быть.