Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Журнал твой только жил в твоем лишь кабинете,
А вышедши на свет, он тотчас век скончал,
И странный феномен чрез это доказал —
Что можно умереть, не живши и на свете!

Почтенны господа поэты, журналисты
                  И все эпиграмматисты,
Оставьте Вздорова; поверьте, лучше вас
Он сам против себя напишет во сто раз.

Какая мрачная завеса покрывает
Все сочинения, о Никодим, твои!
           Конечно, разум твой желает
                     Скрыть мысли все свои?
К чему ж, мой друг, на то употреблять маранье?
Короче способ есть — употреби молчанье.

Большую оказал услугу мне Филет,
Что сочинения свои он издал в свет:
          Когда бессонницей страдаю,
                      Прочту — и засыпаю.

Клит хвалится, что он счастлив в друзьях примерно.
                «О! этот Клит богат, наверно!»

«Климена ужасть как прекрасна и мила!»
                      — «Была!»

«Мне Ниса сверстница, — Дамон друзьям вещает, —
Я прежде родился за несколько лишь дней;
Но подивитеся, как нами рок играет:
Теперь мне сорок лет, а только двадцать ей!»

           Клянешься ты, что будешь вечно
           Любить меня чистосердечно;
Скажи по совести, чрез сколько, друг мой, дней
           Конца ждать вечности твоей?

           Перо, чернила и бумага,
           Да безрассудная отвага —
                      И Бардус журналист:
В неделю публике вранья печатный лист.

             Прими мой искренний совет:
Когда желаешь быть соперником Мольера,
            Спиши свой собственный портрет,
И ты напишешь нам другого «Лицемера».

              Наш строгий моралист Бифрон
Такими сильными, прекрасными словами
Нам хвалит честности и правоты закон,
             Что всю имел бы власть над нами,
Когда бы сам ее… не разрушал делами.

              В твореньи видим мы творца:
Закон, открытый нам природы властелином;
И «Сын отечества» у нового отца
                    Стал чисто блудным сыном.

Так! «Новый Стерн» смешон — не Новым Стерном, нет,
А сам собой — то есть смешон как сочиненье,
В котором все места и лица — сущий бред,
Рассудку здравому на стыд и оскорбленье.

               Дитя мечтательной натуры,
Поэт-романтик Мглин так слог туманит свой,
Что уж давно пора назвать его мечтой
              Иль призраком литературы.

        Преступный, но слепой раскольник!
Ни я, ни ты друг другу не пример:
        В нелепицах — ты жалкий школьник:
В изящном я — упрямый старовер.

Прохожий! отойди, надгробий не читай,
А то из-под земли подьячий вскрикнет: «Дай!»

Он участь горькую несчастных облегчал!
Прочтя его стихи, страдалец засыпал.

«Ты знаешь ли, Дамон, что Клит тебя поносит?»
— «Что ж, этим ремеслом он милостыню просит».

Сто душ имеешь ты, поверю, за собой;
Да это и когда я мнил опровергать?!
Назвав тебя бедняк, хотел лишь я сказать,
               Что нет в тебе одной.

Тут, странник, мот лежит: он жизнь свою скончал
С досады, что никто взаймы уж не давал.

Здесь Рюмкин схоронен; под Вакха знаменами
              Весь век он славно прослужил.
Прохожий, не кропи его ты прах слезами:
Воды до крайности усопший не любил.

           Супруга здесь моя погребена.
Покорнейше прошу вас, дале отойдите,
Покойницу вы как-нибудь не разбудите, —
Мне всё не верится, что умерла она.

«Я слышал, ваш жених (чего не скажет свет!)
Уж будто бы рогат?» — «Ах, право, еще нет».

«Как думаешь, — вопрос Менестрат сделал мне,
           Чего бы стоили мои картины:
Вот этот Фаэтон, сгорающий в огне,
И сей Девкалион, что тонет средь пучины?
                      Скажи по правде — не солги».
     — «Я думаю, они достойны их судьбины:
Кинь в воду одного, другого же сожги».

Правым глазом Ванюша, Наденька левым неможет;
Впрочем, пленяют они оба пригожством своим.
Ваня, голубчик, отдай-ка сестрице глаз свой
                                                                   здоровый:
Будет Венерой она — будешь Амуром слепым!

Lumine Acon dextro, capta est Leucilla sinistro,
          Et potis est forma vincere uterque deos.
Blande puer! Lumen, quod habes, concede puellae:
         Sic tu caecus Amor, sic erit illa Venus!

Милая скляночка, свет-долгошейка, с круглою дужкой,
Ты, что столько крат тешила в жизни меня,
Бахусу, музам всем и даже любови радела,
Шепчущей свахой мне, верной услужницей быв.
Добрая склян… ба! Да что ты, дружок мой?
                                               Я как грузен стал,
Ты тут стала легка — этак ли дружно живут?