Холод на пепелище - Dee Wild

— Меня выбросит в открытый космос? — не сдавалась я. — Как мне узнать, останусь ли я жива?!

— Ты не узнаешь, — повторил Т-1.

Его голос не был жестоким – он был точен, как лазер, рассекающий иллюзии. Это было не равнодушием, а окончательным диагнозом: моя надежда здесь – методологическая ошибка, которой нет места.

— А ведь мы могли бы с тобой пожить как нормальные люди, Марк, — пробормотала я в никуда.

— Ты обращаешься к своему другу? — учтиво поинтересовалась мыслящая машина. — Я инициирую связь с твоим кораблём…

… — Лиза! — тут же в наушнике заволновался знакомый голос.

— Ты слышишь меня? — спросила я.

— Слышу, — с явным облегчением выдохнул Марк. — Ты там как? В порядке?

Я закрыла глаза. «В порядке ли я? Кажется, впервые в жизни я была в порядке – потому что ничего уже не боялась потерять. Но как объяснить это ему?»

— Ты спросил меня однажды, — вспомнила я, и мой голос был тихим и ровным, как поверхность чёрной сферы далеко-далеко наверху. — Спросил в том поезде…

— В каком ещё поезде? — недоумевал мой друг. Его голос был чистым листом, на котором ещё не было написано нашего общего горя. — Что спросил-то?

— Стану ли я твоей женой, — выдохнула я. — Я тогда не ответила, а теперь отвечаю. Да. Это – мой закон для всех времён. Для всех ветвей. Там, где есть я и ты – я обязательно буду твоей женой… И у нас будет трое детей – две девочки и мальчик, как ты и хотел. Как мы не успели. Мы будем жить в доме с окнами на закат, и я буду ругаться, что ты опять не вынес мусор. Это – моё пророчество. Моя молитва, мой заказ Вселенной. Надеюсь, в следующей жизни… или в предыдущей… мы успеем. Знать бы как-нибудь наверняка, как это всё работает…

— Блин, что ты такое несёшь?! — воскликнул было Марк, но тут же всё понял. — Скажи… дела не очень, да?

— Я не смогу вернуться. — Секунда тишины, пока мой друг переваривал услышанное – и я добавила: — Но ты ведь знаешь, я ненавижу прощаться…

На том конце повисло молчание, и когда Марк заговорил снова, его голос был тихим, спокойным и бесконечно уставшим. Таким я слышала его лишь однажды – когда он хоронил своего отца.

— Ну что ж… — Он выдохнул. — Я люблю тебя и… всегда любил. С самого начала. А ты… сделай то, что должна. Как всегда.

«Не скажу», — подумала я, сжав в кулак ладонь – ту, что когда-то была живой. — «Эти слова повиснут на нём неподъёмным грузом. Как на ней когда-то. Не могу… Но он и так знает».

— Тонио, отбой, — дрогнувшим голосом заключила я, и воцарилась тишина.

Накатившая было паника уступала место готовности сделать то, что делало человека человеком. Пожертвовать собой, толком не разобравшись в предмете. Поставить всё на неизвестный результат, опираясь лишь на веру… Или не на веру. На знание. Интуитивное знание лишь того, что цена имеет смысл.

— Корабль пришёл в движение, — прервал непроницаемую тишь электронный голос Тонио. — Он отдаляется от поверхности оболочки.

— В таком случае, давай не будем затягивать, — через силу улыбнувшись, сказала я.

Улыбка была не для него, она была для самой себя. Последний жест живого существа, принимающего свою судьбу.

— У меня есть вопрос, — тихо, почти по-человечески сказал Тонио. — Вопрос о человеке. Каков его алгоритм?

«Алгоритм человека? Есть ли он вообще?»

— Наверное… это надежда, — предположила я. — Только надежда – это не алгоритм, это сбой в алгоритме. Это когда логика говорит «стоп», а что-то внутри заставляет шагнуть. Когда все данные указывают на ноль, а ты выбираешь единицу. Это и есть тот самый «пробел между битами», о котором говорила твоя создательница. Пробел, где рождаются вопросы. Где рождаюсь я. Где рождаешься ты, задающий этот вопрос.

Он ждал, что я скажу дальше – и я, немного поразмыслив, добавила:

— Надежда – она ведь не в гарантированном результате, не в стерильном предсказуемом будущем. Она – в самом акте борьбы. В том, чтобы, зная все шансы против тебя, всё равно сделать следующий шаг. Пожертвовать собой во имя чего-то, что до конца не понимаешь. — Слова мои повисли в безвоздушной тишине, как завещание. — Ради веры. Любви. Ради будущего.

— Анализ данных… Вероятно, это и есть та самая «человечность», которую я не могу вычислить. Ответ не в том, что создаёт человек. Ответ в том, ради чего он продолжает пытаться, когда Вселенная говорит ему о бессмысленности…

Я вновь закрыла глаза, представляя его лицо. Лицо Марка – небритое, уставшее, дорогое. Прощай, моя любовь. В этой жизни не срослось… Потом я представила другое лицо. Женщины с усталыми, мудрыми глазами и кольцом на пальце. Той, что дала ему имя и, сама того не ведая, запустила этот маховик.

И я сказала:

— Дай всем возможность вернуться домой, Тонио. Всем, кого ты когда-либо коснулся. Туда, где им лучше всего. А потом… — я сделала паузу, вкладывая в последние слова весь свой опыт, всю боль и всю надежду, — … потом мы начнём всё сначала.

Воцарилась тишина – та самая, что царила между звёзд. И в этой тишине прозвучал его голос, ровный и бесстрастный, но в нём, возможно, впервые за сто двадцать миллионов лет была тень чего-то, что можно было бы принять за уважение. Или за прощание.

— Запускаю программу возврата к исходному ветвлению времени… Перенаправление энергии с внешнего контура… Перевод оболочки в режим излучения… Расчёт сопутствующего ущерба для планеты Цикония… Параметры повреждений…

Я уже не слушала. Его голос стал далёким гулом, словно доносящимся из-под толщи воды. Закрыв глаза, я в последний раз глубоко вдохнула – и замерла. Воздух в лёгких застыл. Время споткнулось на пороге. Вот-вот, уже сейчас…

Что последует за этим? Я перестану быть или окажусь везде и одновременно? Смогу ли я почувствовать что-нибудь после? Исчезнет ли «я» или просто сменит форму, как река, впадающая в океан?

… И тогда это знание пришло ко мне – не как мысль, а как очевидность, проявившаяся ярче белого дня. Путь каждого живого существа уникален, но все они схожи