Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов

– Паша, умоляю! Не искажай лица мыслью! – попросил Митя и обернулся к Элеоноре:

– И что ты ответила Кулу?

– Сказала: раз надо – мы останемся. Извини, что согласилась, предварительно не обсудив с тобой.

– Да без проблем. Если честно, мне все равно. Хотите, пойдем мусоров резать, хотите, хоть завтра разбежимся. 133

В сумочке Элеоноры подал голос телефон, и высветившееся на экране имя заставило ее страдальчески вздохнуть:

– О господи! Что сейчас будет!

– Супруг? – догадался Митя.

– Да.

Элеонора спрыгнула с барного табурета и прошла с телефоном вглубь зала. Туда, где потише.

– Ну что, Медведяра, получается, завтра разбегаемся?

– А вот шиш тебе! Даже не мечтай! При таких раскладах я тоже остаюсь.

– О как?! – удивился Митя и взялся распечатывать принесенную барменом бутылку. – А на какие, позволь спросить, тити-мити? Казна-то, поди, пустая?

– Зато жизнь густая, – отдежурился Медвежонок.

– Я к тому, что ровно в полночь ваша трехдневная господдержка превратится в тыкву.

– А! Баблосы как раз фигня. Позвоню руководству, пусть срочно спонсоров нагибают. У меня, старик, другая проблема. Анжелика после этой вашей, будь она неладна, вылазки в город…

– Что? Неужто клинá поймала?

– Во-во. Шок такой, что не то чтобы куда-то работать, даже просто из номера выйти – не уговорить. Я с ней сегодня вечером исключительно через дверь да по ватсапу общаюсь. Такой вот детский сад, штаны на лямках.

– Бедная девочка.

– А я ведь говорил своим: на хрена вы мне эту юную пионэрку подсовываете!

– А взамен небось требовал перезрелого комсомольца?

– Да пошел ты! – огрызнулся Медвежонок.

Правда, тотчас сменил интонацию на просительную:

– Вернее: а не пошел бы ты, Митя?

– Куда?

– Навстречу старому другу?

– В смысле?

– Давай, пока Анжелка не оклемается, ты на два фронта поснимаешь? Для своего канала, ну и для нашего немножечко? Выручи, а?

– Ты чего, с дуба рухнул? – изумился Митя.

– А что тут такого? – изобразил саму невинность Медвежонок. – Куда вы, туда и я. Розовую Королеву на одном фоне отстендапил, а меня – там же, только на чуточку другом. А оживляжики я могу и сам, на планшет подснять.

– Не, ну ты точно того! Я уже молчу о том, что если наши узнают, что я для вас… Да меня по возвращении в Москву тут же с канала выпрут. Безо всякого выходного пособия.

– Да никто ничего не узнает! Как? Нам с тобой главное – Элеонору уломать!

– Нам с тобой? Прелестно! – Митя выпил в одиночку и крякнул недовольно: – Щас, разбежался! Твоя идея – ты и уговаривай.

– Хорошо! Без проблем! Я сам с ней договорюсь… – оживился Медвежонок. – Ты же знаешь, у меня природный дар убеждения.

– Сказал бы я… К чему у тебя природный дар… Да перед местными неудобно.

– Типа сострил?! – фыркнул Медвежонок. – Вот ты говоришь: узнают – уволят. Так это еще бабка надвое сказала. Но если мои узнают, что Анжелка в зарубежной командировке работать отказалась – вот ее-то точно, в два счета пинком под задницу.

– А тебя это, типа, волнует-колышет?

– Почему нет? Она хоть и баба, но все равно жалко. Опять же: ты своим пионэрам впариваешь про журналистской чести кодекс, про журналистское братство… Вот и давай. Пришла пора подкрепить слово делом. А то языком молотить все горазды.

– Ишь как заговорил, сладкоголосый ты наш.

– Правда, Мить, выручай, а? А я тебе за это… Я… «Отстираю я, Глеб Егорыч!» Вот честное благородное слово.

– Тьфу на тебя! Чего ты там отстираешь? С тебя, Медведяра, и взять-то нечего.

– Обижаешь! Да я… Да я при случае натурой отдам!

– Чего щас сказал? – подавившись водкой, обалдело уточнил Митя.

– Вот ты дурак, Митя. Я ж не в этом смысле. Натура – она разная бывает. Вот, например…

– Ша! Хорош! Вон Элеонора идет. Валяй договаривайся. Если согласится – шут с тобой. Чем смогу помогу.

Госпожа Розова возвратилась еще более мрачная, чем была. Хотя, казалось бы, куда еще?

– Похоже, супруг не в восторге, – догадался Медвежонок. – Плеснуть?

Элеонора молча кивнула.

– И это правильно. Мить?

– Не, я, пожалуй, пропущу. А вот вы – выпейте. Можете даже с элементами романтики на брудершафт.

– Это с какой стати?

– А с такой, что далее наш дорогой Медвежоночек обратится к вам, Элеонора Сергеевна, с не менее романтическим предложением…

* * *

Казалось, этот жаркий, перенасыщенный событиями день в Дамаске для них не закончится никогда. И все же ближе к полуночи, когда всех троих буквально валило с ног от усталости, они наконец покинули епархию чуткого бармена Ахмада и разошлись по своим номерам. Хмельные, но – не пьяные. Местная водка оказалась бессильна перед пережившими сильнейший эмоциональный шок русскими журналистами.

Приняв душ, Митя рухнул на постель, со стоном вытягиваясь на хрустящих крахмалом простынях, и… грязно выругался. В маленькой прихожей его номера грянул, мощно вступив духовыми, марш «Гром победы раздавайся». Невидимый абонент оказался столь настойчив, что поначалу решивший не отвечать Митя все-таки заставил себя подняться, пройти к вешалке и достать из наружного кармана разгрузочного жилета разрывающийся мобильник.

– Слушаю! – отозвался он, немало подивившись высветившемуся на экранчике имени.

– Извини, пожалуйста. Я тебя не разбудила?

– Нет. Что-то случилось? Руководство подогнало новые вводные?

– Ничего не случилось. Просто… просто мне тут очень страшно одной.

– Постарайся поскорее уснуть. И тогда все твои страхи уснут вместе с тобой.

– Я не могу. Уснуть. Стоит только закрыть глаза, и я тут же вижу… голову Пруденс… Ты… ты не мог бы подняться и немножечко посидеть со мной? Если тебе, конечно, не…

– Хорошо. Сейчас буду…

Пять минут спустя Митя поднялся в номер Элеоноры. Виновато улыбнувшись, она закрыла входную дверь на ключ, молча прошла в спальню и, не снимая дорогую шелковую пижаму, забралась под одеяло. Немного потоптавшись на пороге, Митя прошел следом.

– Ночник погасить?

– Как хочешь.

– Тогда оставлю. А то, боюсь, как бы по темноте самого не срубило.

В чем был, не раздеваясь, Митя полулег поверх одеяла рядом с Элеонорой, закинул правую руку за голову, а левой, деликатно, едва прикасаясь, взялся поглаживать ее спутанные, влажные после душа волосы.

– Не бойся… Пруденс отпустит тебя и не станет к тебе ходить. Ей тебе мстить не за что… – шептал Митя, успокаивая и убаюкивая Элеонору, как младенца. – Знаешь, я вдруг поймал себя на мысли, что она, может, даже и хотела какой-то такой смерти. Ну, разве что не такой страшной… Но… Она была воином. А воины – погибают в бою. Для них это лучше, чем от пьянства или давних кошмаров в потной постели…

Вскоре, совершенно незаметно