давала о себе знать.
Через полчаса Виктор стоял в прихожей и, надев черное пальто, поправлял воротник. За последнее время он несколько отвык от гражданской одежды, а потому весьма странно ощущал себя в белой рубашке, подтяжках, пиджаке и пальто. На улице было холодно, и Виктор просто на всякий случай взял с собой шарф и шляпу. Выглядел он очень солидно.
— Эх, модны-ы-ый, — протянул Ваня, глядя на товарища. — Может, это тебе пора невесту искать?
— Ты же знаешь, что у меня есть, — угрюмо буркнул Крылов. — И я ее найду. Найду и верну.
— Ты все не теряешь надежды ее отыскать… — вздохнул Ваня, видя, как капитан крутится на месте.
— Все, давай, пока, — бросил тот и подошел к входной двери.
Секунду спустя дверь за Виктором захлопнулась, и он вышел в подъезд, а позже на улицу. Ему не хотелось думать сейчас о жене и о том, что она где-то там и… Вряд ли она в безопасности. «Личное нужно оставлять всегда за пределами миссии, — говорили ему в школе СМЕРШ, — если вы хотите, чтобы все получилось и не было сорванных операций, ни в коем случае не смейте смешивать работу с личными вопросами». Сначала дело, а потом уже личная жизнь… И это хорошо, что он не пошел в шпионы — тогда он мог бы окончательно и бесповоротно забыть о жене, о ребенке и вообще о том, кто он такой. Крылов слышал, что многие становились шпионами еще задолго до того, как была объявлена война, — были те, кто годами жил в Германии и врастал в нее чуть ли не корнями — настолько правдоподобны были некоторые легенды.
Он много думал об этом. Конечно, долг перед Родиной есть долг, и он нерушим. Но смог бы он вот так навсегда оставить родные края? Навсегда оставить свою личность, свою жизнь и построить новую, без единой ниточки к Отечеству? Наверное, не смог бы. Слишком многое держало Виктора здесь, на Родине, и он ни за что не хотел бы с ней расставаться. Да, приходится теперь бывать по долгу службы в самых разных городах — и это ему еще повезло, что его отправили в Смоленск, а не в Сибирь, куда подальше.
Крылов шел по смоленским улицам и думал о Родине и о том, что будет дальше. Погружаться в размышления, все анализировать, сопоставлять, сравнивать, предполагать он мог часами. В этом был аналитический склад его ума — Виктор всегда больше думал, чем говорил. А думал он в основном в правильном направлении. Вот и сейчас, спускаясь по крутому берегу, по которому еще вчера носили раненых с разрушенного мостика, он шел по направлению к причалу, чтобы там сесть на катер. Он шел и думал о том, правильно ли он поступает сейчас.
Конечно, как солдат, он вообще не имел права о таком думать. Но как главный в этой миссии и как человек, на чьих плечах столько ответственности, Крылов понимал, что от его решений зависит очень многое — и прежде всего жизнь смолян и его соотечественников, а уже потом его самого.
В то время пока катер переправлялся через Днепр, Крылов решил отложить размышления на более позднее время и прислушаться к разговорам пассажиров.
— Ой, такая беда с этим мостом, Нюра! — воскликнула одна из пассажирок. Это была полноватая женщина лет сорока пяти с белоснежной косынкой вокруг головы. Она сидела рядом со своей подругой — тоже полноватой женщиной, примерно такого же возраста, но уже в красной косынке.
— И не говори, — вздохнула та. — Это что ж творится-то, и средь бела дня… Такое!
— Говорили же, что наши партизаны всех выгнали таких, окаянных, а они все равно, оказывается, в городе есть, собаки!
— Ну ты-то не знаешь, кто есть кто, — у нас вон на улице сколько приезжих, и все лезут к нам заглянуть. То молока дайте, а откуда ж я его возьму, у нас что, корова есть, что ли? То, значит, спичек дайте — наши отсырели. Я сначала всем помогала, а теперь, после того что случилось, гоню всех прочь — нечего, мало ли, у меня дома окажется еще кто-нибудь этакий.
Крылов слушал женщин, сидящих напротив него, и старался не подавать виду, что прислушивается к их разговору. Смоленский говор, выражающийся через постоянное звучание гласных «о» и «у», казался ему диковинным, но к нему можно было привыкнуть. Да, это был не Ленинград, откуда Виктор родом, но за пару дней здесь капитан начал проникаться уважением к этому небольшому городу, который называли «воротами Москвы».
— Ну и что делать? Вот подозреваю я одного… Ходит у нас по Соболева да и в окна заглядывает иногда. А как выйдет кто, так он сразу возле дома этого трется.
— Да ты что! — воскликнула вторая.
— Да! И я прям даже не знаю, что и делать, как с ним быть. Мы уже в милицию заявляли, к нему даже пытались подойти мужики поговорить, так он завидит их и тут же сбегает…
— Ой-ой-ой, Нинка, ну и дела… Ну и дела.
«Значит, подозрительных личностей в городе действительно полно, только милиция об этом не так хорошо осведомлена, как местные жители, — подумал Виктор. — Осталось только выяснить, где эта… улица Соболева, как я понимаю. И можно проверить, что там за подозрительный тип такой». Он отвернулся к окну и стал смотреть на неспокойные воды Днепра.
На другом берегу Виктор оказался быстро — ему оставалось только найти улицу Фрунзе. Где она — Крылов понятия не имел. Поэтому пришлось спрашивать у прохожих. Обратиться пришлось к медленно проходящему мимо дедушке.
— Добрый день! — громко обратился к нему Виктор. — Не подскажете, где улица Фрунзе?
— А? Фрунзе? — старик обернулся к Крылову и улыбнулся ему. Было видно, что он находится в хорошем расположении духа. — Да вот же прямо, милочек, иди, и будет тебе Фрунзе.
— Спасибо вам! — ответил Виктор, оборачиваясь в сторону улицы Фрунзе.
Старик пошел дальше. Много, наверное, было добрых людей среди смолян, но все они в такое неспокойное время были заняты.
Виктор отправился по нужному ему адресу.
15-й дом… 17-й дом… Виктор посмотрел направо и заметил, что по той стороне идут четные дома. Значит, ему нужна левая. На месте 19-го дома была пропасть — остались только камни, которые в этот самый момент разгребали рабочие.
«Значит, следующий дом — тот, который нужен», — подумал Виктор и посмотрел на следующий дом. Маленький одноэтажный деревянный дом с зелеными ставнями у окон стоял рядом с разрушенным домом с левой стороны и совершенно
