дружков — сколько их там было, человек пять-шесть в целом, я уже не помню. Они все пили и смеялись, а алкоголь, вы знаете, язык развязывает будь здоров — еще одна причина, по которой я больше никогда не притронусь к бутылке. И вот, проходя мимо их дома — товарищ мне рассказал, какой именно этот дом и что соседа зовут Василий Гнович, — он даже думал на него в милицию заявление писать за то, что он мешает людям спать по ночам, — я остановился и подслушал. В этот самый момент, как оказалось, они обсуждали их ближайшее дело — они говорили что-то про мост, про часовые механизмы, про то, что все будет вовремя, и если не вовремя, то им несдобровать. Помню, что я еще подумал тогда — какой это может быть мост, может, в другом городе или что? Ведь у нас-то все мосты немцы взорвали при отступлении. Ну и…
Он замолчал, пожав плечами и надеясь на понимание Крылова.
— Да… — вздохнул Виктор. — Поэтому, когда мост взорвали, вы сразу подумали на него?
— Именно, — Петр покачал головой. — Все встало на свои места. И часовые механизмы в том числе, ведь, как люди шептались тогда, никого же не нашли виновного, значит, милиция решила, что бомбы заложили заранее и поставили на них часовые механизмы. Сложив одно к другому, я понял, что не ошибся: Василий действительно замешан в этом подрыве и сделал он его предварительно, вместе со своими дружками. Вот они и пили в тот вечер — видимо, отмечали успешное дело, которое вот-вот случится… Поэтому, когда вы стали спрашивать про диверсию на мосту, я сразу сказал вам, что знаю человека, который мог это сделать.
— Почему же сами не стали следить за ним?
— Была пара моментов… В тот же вечер я снова отправился к дому Василия, чтобы посмотреть как раз, что он делает дальше и что задумал. Но он в тот вечер снова был не один…
— Кто же с ним был? — осторожно спросил Виктор.
— Григорий Яновецкий, — тихо ответил Петр, сложив руки на груди. — Я узнал его по голосу. Они были одни и шептались — громко возмущался только Василий, по всей видимости, Яновецкий за что-то его отчитывал. Я долго не мог понять, что это за человек с Гновичем, но потом он начал шипеть на него еще громче, и я вспомнил его по акценту.
— Он же поляк, ну да, — усмехнулся капитан.
— Да, у него акцент, и меня тогда будто током ударило. Яновецкий! Он же один из полицаев был во время того, как тут фрицы орудовали, и мы все думали, когда Смоленск освобождали, что его завалило обломками здания комендатуры, когда то взорвали. Поверьте… Десятки, а то и сотни выживших смолян готовы собственными руками надеть петлю на шею этого поляка и вздернуть его за то, что он делал во времена фашистской оккупации.
— Почему вы не остались тогда и не попытались убить Григория, когда он ушел бы из дома Василия? — спросил он.
Петр замялся и опустил взгляд куда-то в пол. На мгновение Виктор подумал, что их беседа стала уж очень сильно похожа на допрос. Не отпугнет ли это информатора и не поставит в тупик все его рассказы и раскрытия карт?
— Понимаете, товарищ капитан… Скажу честно. Я хоть и не трус, но в тот момент, наверное, испугался. Услышав голос Яновецкого и поняв, что это не просто иллюзия моего слуха, а действительно он собственной персоной, я понял, что совершенно не знаю, что сейчас делать. Убить его? Побежать в милицию и сказать, что в таком-то доме на улице Соболева сейчас преступник и пособник фашистов? А пока я добегу до отделения, скажу милиционерам, заставлю их подняться, они прибегут обратно — какова была вероятность того, что за это время Григорий не убьет Василия и не сбежит сам, и, может быть, вообще в другой город или страну?
— Да… Вариантов развития событий действительно много.
— Вот именно! — закивал Петр. — У этого человека наверняка много связей, и опасным он от того, что сейчас наши наконец освободили город, быть не перестал. Наоборот — раз так хорошо скрывается, раз диверсия случилась уже по его приказу, то… Он все еще чувствует, что его руки развязаны. А сколько бед может натворить человек, который считает, что он абсолютно не подвластен законам и может творить все, что его больному рассудку пожелается?
— И что же вы предлагаете?
— Я пойду в тот лес завтра ночью и узнаю, что он там хранит. Не знаю, как вы, но можете пойти вместе со мной, — я примерно знаю, где это место и как до него добраться, — так что надеюсь, что все ловушки успеем обойти.
— Там могут быть точно так же и мины… Насколько я знаю, в Смоленске катастрофически не хватает саперов, которые могли бы разминировать все, что оставила после себя война…
— Мы будем осторожны, — усмехнувшись, ответил Петр. — И раз вы говорите об этом, то я так понимаю, что это «да» — вы решили пойти со мной. Хорошо.
Он поднялся из-за стола и собрал чашки. Вслед за ним встал и Крылов. Он похлопал по карманам брюк и достал портсигар. Видя, что он хочет закурить, хозяин дома произнес:
— Можете не стесняться и курить здесь. На улицу лучше не выходить в комендантский час — всякое бывает.
— Вы как будто не можете отвыкнуть от немецкой диктатуры, — улыбнувшись, ответил Виктор и сунул в зубы сигарету. Он развернулся спиной к замолчавшему Петру и пошел в свою комнату.
— Доброй ночи, — послышался из-за спины голос.
— И вам, Петр. И вам, — выдохнув, ответил Крылов и закрыл за собой дверь.
Оказавшись наедине с собой в комнатке, капитан первым делом действительно выкурил сигарету. От этой привычки он старался избавиться, но в какие-то напряженные моменты его мозг вновь напоминал ему о том, что где-то там в кармане лежит портсигар, подаренный ему когда-то очень давно начальством, и Виктор снова тянулся к табаку. Плохая привычка. Он это знал и прекрасно понимал, но, как и бывает всегда с вредными привычками, очень тяжело от нее отвыкал.
Сев на кровать, Виктор достал из сумки записную книжку. Он уже давно не делал там записей… И последняя была про Соколова. Теперь же, взяв карандаш, Виктор решил сделать очередную заметку:
«Клад Яновецкого в лесу. Оружие? Станция радио? Численность группировки — 7–10 человек, включая Гр., Василия Гновича, Соколова и других».
Пролистав странички дневника, Крылов заметил, что в последнее время стал
