Скорее, что-нибудь из Генри Джеймса. Сибилл Шепард из «Дейзи Миллер»[10]. Типа того. Зонтики и длинные платья с завышенной талией, так выгодно подчеркивающие девичьи груди, колье на шнуровках до подбородка…
Сухо сглатывая с зажмуренными глазами, он вдруг прыснул смехом, поняв, что нагнетает у себя стояк. «Значит, еще не сдох». Конечно, от этого ужас как много пользы («вот уж трахарь-горемычник»), и озорная вспышка уже угасала из-за боли, которую смех вышибал из ребер. Как в какой-нибудь гребаной интермедии Ленни Брюса[11]: вы издыхаете, вас изметелили до смерти и вышвырнули пинком под зад: о чем вы думаете? «Дерьмо». Мелкими частыми вдохами он унимал боль, давая ей ужаться настолько, чтобы можно было, открыв глаза, ощущать у себя на лице полоску солнечного света.
И все же та девушка с бадминтонной ракеткой, самая молоденькая, была очень даже неплоха. Стройняшка. Даже если взирала на него снизу такими же безжизненно-пустыми глазами, что и все остальные с их бакенбардами-котлетками и моржовыми усами. «Они», в смысле вся та костюмированная братия на лужайке. Публика из сна.
Линди хорошо бы смотрелась в одном из тех старинных нарядов. При мысли об этом его невзначай охватила грусть; в уголке глаза навернулась слеза. С волосами, зачесанными назад и приподнятыми над шеей, а не с этой трендовой ботвой до плеч. Гребаный стиль бимбо. Если он сдюжит, если когда-нибудь вернется (что под большим вопросом), то он так и поступит: купит ей такое вот платье или пошьет. А что, она на это пойдет, если решит, что в этом есть достаточный изврат и некая особая фантазия, ради которой он ее в это обряжает и выпускает на люди. Контраст всему тому обтягу и облепону, который едва прикрывает ей задницу, и всему тому дерьму с Мелроуз-авеню.
Было бы неплохо… Надо будет подумать…
Он почувствовал, что снова падает в мягкую темноту, и силой вытянул себя обратно. Если сейчас пойти ко дну, то обратно к свету можно уже и не выбраться. Он был на волоске от этого; это чувствовалось так явственно, как если бы он в реанимации боролся с остановкой сердца и ощущал, как он уходит, оставаясь вне досягаемости его рук и всей их сноровки. Он заставил себя открыть веки. Солнечный клинышек ткнул прямо в глаза, на мгновение ослепив. Он отвернул голову. Прижавшись щекой к голому дощатому полу, через пространство этажа можно было видеть округлую стойку с мраморной столешницей и изгибающуюся за ней парадную лестницу. Такую же, что представала ему во сне, только всю в пыли и клочьях паутины. В одной из полированных панелей спереди прилавка зияла вмятина. Часть мраморной столешницы была сорвана со стойки и брошена на пол; бледные осколки с прожилками валялись по полу, как кусочки сахарной пастилы.
Что-то еще было не так. Совсем не так, как когда его притащил сюда и положил на пол тот водила. Он поднял руку (левую, правая по-прежнему была безвольным, бесполезным придатком) и дотронулся до своего бока. Оголенной кожи и запекшейся на ребрах крови там не ощущалось; вместо этого чувствовалась текстура мягкой, тугой ткани. Приподняв голову от одеяла, он притиснул подбородок к ключице и тогда разглядел белые бинты, обмотанные вокруг груди. Они были запачканы пылью с пола, а разорванный участок кожи под мышкой начинал сочиться красным. Бинты затрудняли дыхание, сломанные ребра резко ныли. Усилие, с которым он пошевелился, отняло силы. Он упал на спину, глухо стукнувшись головой об одеяло. Потолок сверху расплывался, глаза теряли фокусировку. Подняв руку, он дотронулся до своей головы сбоку: там тоже были бинты. Улавливался даже слабый запах какого-то антисептика.
Рука шлепнулась немного в сторону и задела обо что-то мягкое. Непослушными пальцами он подтянул это к себе. Уже по цвету сразу стало ясно, что это его зеленая врачебная роба с выведенным на нагрудном кармане именем, из больничной прачечной. Задыхаясь от приложенного усилия, он прижал ее к своей перебинтованной груди. Перед глазами продолжала расплываться потрескавшаяся штукатурка потолка; пришлось их закрыть.
Ход мыслей не давал ему снова соскользнуть вниз. Кто-то его перевязал, пока он был еще без сознания – возможно, именно в этом и состоит привязка к тому сну; во всяком случае, той его части, где доктор. Хотя доктор здесь, возможно, и ни при чем: любой бойскаут со значком «За оказание первой помощи» мог сделать то же самое. И тем не менее… Виденный образ костлявого лица, обтянутого морщинистой кожей, вернулся незваным гостем. Со скальпелем и всеми прочими жутковатыми причиндалами. Глаза тревожно распахнулись навстречу успокаивающему солнечному свету. Подъем с пола Майка чуть не доконал: при перекатывании на бок боль сполохом пронзила позвоночник, дыхание с шумом отдалось в сломанных ребрах. Затем он оттолкнулся здоровой рукой и, стоя на коленях, подогнул под себя парализованную руку. Из этого положения он бросил взгляд через все пространство на стойку и лестницу, находящиеся будто за много миль отсюда. Проползти такое расстояние было совершенно несбыточно, тем более с одной недействующей рукой. Он сгорбился, перенося вес на другое предплечье. Если бы получилось подняться на ноги, оставаться в вертикальном положении…
Истлевшая ткань занавесей разлетелась в пыльные клочки, стоило за нее схватиться. Он стал заваливаться, но падение приблизило его к стулу возле стены – деревянному, с овальной спинкой; пальцы сомкнулись на изогнутой ножке, и он потянул ее на себя.
Сиденье было продрано, и наружу неприглядно торчали ватные внутренности и клочья обивки. Кое-как выпрямившись, Майк налег животом на закругленный край спинки и, сжав здоровой рукой дерево, наконец смог перевести дух.
Отпускать стул он боялся. Если грохнуться с такой высоты, да еще головой, шансы остаться в сознании будут невелики. Можно и вообще отдать концы. Хрупкие сосуды внутри черепа уже раздулись от притока крови, как воздушный шарик, наполненный джемом; один нормальный толчок, и непомерно натянутая резина лопнет. Тогда уж никаких бойскаутских повязочек не хватит, чтобы это поправить.
Под его весом стул подвинулся вперед на пару дюймов. Теперь стало понятно, как можно это сделать. Майк толкнулся ногами, и стул скрежетнул по доскам пола, оставляя в пыли тонкие следы.
Так он добрался до стойки портье и, приподняв голову, глянул поверх мраморной столешницы. Он уже знал, что увидит. Все как в том сне – старомодный коммутатор со змеящимися шнурами, гнезда и концевики с латунными наконечниками; прорези для почты гостей с эмалированными циферками гостиничных номеров под каждой. А на прилавке колокольчик, как еще один реквизит из фильма. «Мальчик! Саквояж доктора в нумер 309,
