в голове. Тогда лезвие было безупречным и сияющим, как зеркало, в котором можно было видеть свое лицо, пока оно не оказалось слишком близко, вдавившись острием в кожу под глазом. Дыхание остановилось, застыв камнем в груди. Скальпель в его руке был покрыт рыжевато-коричневыми струпьями ржавчины. Он уронил его, и тот звякнул о другие древние инструменты на металлическом подносе.
Прижав предплечье к облезлой обшивке, он перегнулся через смотровой стол. Голова опустилась ниже сгорбленных плеч. Сон был другим миром, отделенным от этой картины распада. Сейчас он не имел с ней ничего общего.
Вот где они его оставили. Айч с Чарли. В этом гиблом месте. С внезапным криком гнева он накренился через стол, здоровой рукой сшибая ряды склянок на полках шкафа. Разлетаясь, они разбивались об пол; воздух наполнился миазмами гниения и старости.
Вслед за взмахом собственной руки он полетел на пол; удар выбил перед глазами оранжевую вспышку. Рука, возясь среди битого стекла, поймала деревянную занозу от одной из полок; ладонь сделалась скользкой от крови. Чтобы подняться, не хватало силы в ногах. Он ползком добрался до верхней площадки лестницы, волоча бесполезную руку, из которой сквозь пыль сочилась кровь.
Лестница, расплываясь, вращалась, проем впереди набирал глубину воронки. Вот она разрослась и всем своим черным зевом бросилась навстречу, поглощая пол, стены и свет. Теряя остаток сил, он подался вперед и полетел в безудержном падении.
Того, как ударился, он не ощутил. Чувствовать больше было нечем.
6
Красные глаза наблюдали за зданием пристально и чутко. Солнечный зной, даже в столь раннее утро, нисходил на холмы и пригнетал все вокруг; наблюдающие животные оставались в своих затененных расщелинах, прохладных местах под камнями и ждали.
В воздухе витал запах раненого существа – запах крови, запекшейся до черной корки, и свежей, еще влажной. Тонким следом, ниточкой в воздухе он выплывал из здания, и отличался от застарелых наслоений пыли и истресканного от сухости дерева.
Все теперь по-другому, хотя и то же самое, что было здесь раньше. Те, кто обитал среди холмов и долгими, невыносимо светлыми часами ждал наступления ночи, ведали, что это такое. Они помнили. Когда-то здание было наполнено этим запахом – того, что причиняет боль, а затем того, что ее заживляет. И наступает превращение во что-то иное. То было славное время. Если б у них были слова, чтобы говорить, они бы о нем рассказывали, передавая воспоминания друг другу, как золотую монету, что изглаживается прикосновением каждого, снова и снова.
Но словами они не располагали.
Они могли только наблюдать и ждать в своих прохладных тенистых убежищах. Раненое нечто находилось в том месте, где раньше правила боль, которой теперь уже долгое время не было – слишком долгое время. И уже иной голод – не тот, что в их желудках, – зашевелился, пробуждаясь.
Вот один поднял морду и втянул сухой, напитанный зноем воздух. Запах по-прежнему был там, красный и чистый. Раненое нечто еще не умерло.
Ближе к ночи, в темноте, они спускались с холмов и втягивали этот запах, прижимая острые кончики морд к заколоченным окнам и дверям. Они кружили вокруг здания, навострив уши и трепеща всеми своими чувствами. В своем собственном молчании… Сейчас они пережидали время до заката.
* * *
По округе, отражаясь от холмов, разлеталось тарахтенье мотоциклетного движка. Даже на расстоянии звук был такой, будто внутри пустой мусорки рвутся пачки петард. «Мотопердеж нон-стоп», – съязвил однажды учитель Дута по инглишу (коротышка в потасканных штанах, которого все считали гномом), когда услышал эти частые хлопки перед зданием школы.
В целом Дут клал три кучи, что тот или иной чудила нелестно отзывается о его моцике; главное, что этот конек исправно доставлял его туда, куда нужно. С машиной, понятно, было бы сподручней (он уже потихоньку на нее подкапливал), но все равно моцик по-любому лучше, чем ходьба пехом. Иначе, пока дойдешь из одного места в другое, все мозги поплавятся. Неохватные просторы, а между ними ничего. Вот что означает находиться в недрах пустыни.
И все же, когда рядом нет никого, кто капает на нервы, было в определенном смысле приятно. Отец Дута, когда рассказал, в чем дело и что ему нужно от сына, указал, что ему надо выехать пораньше, так как моцик на максималках превосходит ослика разве что железным упрямством. Поэтому на момент, когда отъехал грузовик отца, еще до света, Дут уже проснулся и натягивал джинсы и майку. А когда он уже был в дороге с вещами, что ему велел упаковать отец, холмы вокруг были красны от восходящего солнца, воздух еще пах ночью, а в груди было свежо, и ни один звук, кроме тарахтенья движка, не нарушал целомудренного покоя. Мотоцикл он заводил с сожалением; если бы в указанную точку Дут мог добраться пешком с едой, водой и прочей поклажей, он бы сделал именно так. А теперь движок нещадно вспарывал тишину, и так ему предстояло работать на износ вплоть до наступления темноты.
Дорога прорезала ландшафт напрямую, по обе стороны тянулись низкие заросли кустарника. Надеть шлем Дут не потрудился, оставив его пристегнутым к раме. В этих местах мир был настолько плоским, что вокруг себя можно было углядеть за множество миль все, что могло так или иначе сулить неприятности. Как, например, кого-нибудь из безбашенных старшеклассников, что гоняют на папашиных пикапах. Однажды в центре городка Дут уже здорово воткнулся – в единственном месте, где висит настоящий светофор (на который местные реднеки, собственно говоря, просто кладут). Этот подонок Гарза, который должен был окончить школу еще два года назад, но все еще в ней торчал, ища на что напороться и охотно это делая со своим дружком из окружной исправительной колонии, рванули тогда прямиком на Дута. Вылетев из-за угла на пикапе, оба ржали во весь оскал, в азарте колошматя пивными банками по торпеде. Дуту, чтобы не попасть под колеса, пришлось сигануть со своего двухколесного друга – пикап пронесся прямо по моцику, не задев, слава богу, седока, который отделался лишь кровавой ссадиной под рукавом джинсовки. Ну а эти ублюдки, все так же горланя, повыкидывали пустые жестянки из боковых окон и умчали дальше за город.
Это едва ли не главная причина, отчего здесь было так приятно. Отсутствие козлов и придурков. Пока Дут внимательно следил за выбоинами и вымоинами, образовавшимися после зимнего льда и снега, все шло гладко.
До старой клиники, что замаячила впереди, оставалось еще километра три.
