Она чем-то напоминала осколок сломанного зуба – грязно-белый, за исключением почернелой части с той стороны, где был пожар. Ветер доносил слабый сернистый дух, как от утиных яиц, что были отложены в сарае, а затем забыты, пока вилы не раскрошили их в старой соломе. За клиникой плоскость равнины оторачивала гряда невысоких холмов; точнее, первый ее ряд.
От шоссе ответвлялась дорога пожиже, в сторону клиники. В какой-то момент шины мотоцикла подскочили на ржавых рельсах железной дороги, проходившей здесь в незапамятные времена. Меж шпал торчали бурые сорняки. Справа тянулся застойный пруд с радужными разводами на маслянистой поверхности, возле которого притулилась одна из пристроек клиники – небольшой оштукатуренный флигелек. На полпути по подъездной дорожке Дут остановил мотоцикл. Отсюда виднелись заколоченные по всему первому этажу окна, а также черепица веранды, местами провисшая от подломившихся снизу досок. Поверх здания, над каркасом из теряющего прочность железа, читались большие буквы: «ТЕРМАЛИН». На конце там, по старой моде, была еще одна «Е», но ее сдуло во время урагана, и теперь она сиротливо лежала возле ступеней парадного входа, впечатавшись в сухую траву.
Дут на руках провел мотоцикл через канаву возле дорожки, а затем снова сел и крутанул ручку газа, продернув себя еще на десяток метров. Взревыванье движка отразилось от нависающего фасада, эхом резанув по ушам. Стоп, приехали. Соскочив с седла, Дут опустил подножку и пятерней зачесал себе волосы («зачесал» – понятие условное). Без шлема он всегда выглядел так, словно у него прямо изо лба торчит желтая солома; а в шлеме, если вспотеть, вид такой, будто солома облеплена по всему черепу.
Тишина холмов окутала место сразу, едва мотор оказался заглушен. Отвязывая от багажника рюкзак, Дут оглянулся через плечо. Сверху на него пустоглазо уставились темные проемы окон.
– Блин. – По недогляду Дут чиркнул пальцем о крючок на конце эластичного шнура; выступила капля крови. Пришлось сунуть палец в рот, а затем обсушить на ветерке. Вытекла еще одна капля, помельче. Значит, третью можно уже и не ждать. Он закинул лямку рюкзака на плечо и по прогибающимся ступенькам поднялся к дверям клиники.
– Эй, есть кто-нибудь?
Дут протиснулся грудью сквозь доски и оглядел то, что раньше было вестибюлем клиники. Вообще вопрос с его стороны глупый – можно подумать, тот парень мог куда-то уйти (отец сказал, он в глубокой заднице), но неизвестно, что еще можно спросить. Просто так врываться как-то неудобно. «Может, надо было постучать?» Да ну, дебилизм. Сказать кому – оборжутся.
Он раздвинул доски еще сильней, чтобы можно было пролезть внутрь со свертком. Его отец в свое время вытащил большую часть ржавых гвоздей из дверной коробки, оставив только пару сверху и снизу, чтобы их можно было вставлять обратно в отверстия с рыжеватой каемкой. И чтобы любой, кто будет проходить мимо, не заподозрил, что люди сюда свободно входят и выходят. То было давно, когда Дуту было лет десять или около того, а отец вскоре после развода попробовал освоить металлоискатель. Это повесил на него приятель как должок за то, что он вызволил отца из переделки с грузом цветной капусты, с которым тот погорел на перевале Голубых гор. Отец тогда работал на рефрижераторе, зарабатывая настолько хорошие деньги, что его больше интересовали уже не наличные, а всякие дурацкие прибамбасы.
Вот снова тот вестибюль с потрепанными шторами и стойкой из красного дерева в дальнем конце. Отколотые куски мрамора и всякое такое. А в голове запускается маленький фильм. Вот они с отцом осторожно ступают за круглым плоским рылом металлоискателя, обнюхивающим пол, и отец неподвижно смотрит на экранчик, прикрепленный наверху штанги. Дут следует за отцом по пятам, соблюдая выверенную дистанцию, которая показывает, что он якобы не боится какой-нибудь жути вроде призраков или бродяг (чего-то одного или того и другого вместе), которые вот-вот ринутся вниз по лестнице с ножами и стояками. Старшие ребята в школе рассказывали, что именно так поступают с тобой бродяги, если ловят, как ты шаришься возле их костров или подглядываешь за их бродячей жизнью. Одной рукой они держат нож у твоего горла, а другой – грязной, с черными ногтями – стягивают с тебя штаны. Насчет призраков Дут, честно сказать, немного сомневался уже тогда. Ну откуда у призраков стояк? Что-то зонтиком дыбится из-под белой простыни – так, что ли? Это лишний раз показывает, как давно он был ребенком. В наши дни малышня о призраках в белых простынях уж и не знает. Нынче они в масках вроде вратарских, а из пальцев торчат бензопилы, бритвы и прочее. Даже самые мелкие хохочут до икоты – «ай умора!» – когда смотрят старые ужастики на родительских видиках. Вот как все далеко ушло. Он и сам уже чувствует себя старым от таких мыслей, хотя ему всего-то гребаных семнадцать.
Затхлость воздуха внутри здания, спертого и пропеченного дневным зноем, – это он тоже помнил. А еще как сквозь щели в заколоченных рамах тянулись яркие узкие лучи солнца, в которых кружились золотые пылинки.
И мертвый покой. Никаких сокровищ с помощью металлоискателя они с отцом не нашли. Думая об этом теперь, Дут понимал, что его старик на самом деле ничего и не ожидал, а просто пребывал в каком-то дурацки лихом кураже. Единственной мало-мальски ценной вещью был серебряный доллар – старинный, с сидящей бабенцией, – который когда-то закатился в щель между половицами, но который отец выковырял ножом и отдал ему. Теперь та монета лежала под чистыми носками Дута, в ящике комода в спальне. И после того единственного раза они про это место забыли навсегда.
– Эй, – не дождавшись отклика, позвал он снова. Может, парень спит или все еще в отключке. А может, дал дуба? Старик говорил, что парень очень близок к этому. Находиться в одном месте с каким-то долбаным трупом было не тем, о чем хотелось даже думать. – Ты здесь? Але, чувак!
Тишина. В тусклом полумраке глаза видели достаточно, чтобы разглядеть пару одеял – плоский измятый призрак, скомканный посреди пола. Дут сразу узнал в них те, что отец обычно держал в спальном отсеке «петербилта». Термос рядом с ними, вероятно, тоже отцов: старик обмолвился, что оставил парню немного воды.
«Вот черт»… Дут прошел дальше в вестибюль, оглядываясь по сторонам. Того парня все не было. «Может, выполз наружу?» И что, вбил обратно гвозди, которыми крепились доски над дверью? Да ну, маловероятно.
Он стоял возле стойки, что раньше служила в той старой клинике приемной. На мраморной столешнице были следы, как будто кто-то провел
