не приходило, что можно прилечь поспать, он ходил взад-вперед по морозу рядом с Янчи, потому что не хотел оставлять его в такой час. А Граф пил – много, без остановки, как будто ему больше никогда не суждено было увидеть бутылку бренди. Рейнольдс с немым удивлением наблюдал, как он открывает третью – а ведь выпил Граф уже больше половины содержимого предыдущих. Можно было бы подумать, что он пьет воду.
– Мой друг, вы считаете, что я слишком много пью? – Он улыбнулся Рейнольдсу. – Легко прочитать ваши мысли.
– Да нет. Почему бы вам и не выпить?
– Действительно, почему? Мне нравится этот напиток.
– Но…
– Но что, мой друг?
Рейнольдс пожал плечами:
– Вы пьете не поэтому.
– Да? – Граф приподнял бровь. – Может, чтобы утопить мои многие печали?
– Я думаю, чтобы утопить печали Янчи, – медленно произнес Рейнольдс. Затем он вдруг с необычной остротой что-то понял. – Нет, кажется, я знаю. Вы знаете – как вы можете быть в этом уверены, я не знаю, – но вы уверены, что Янчи снова увидит своих Юлю и Катерину. Его печаль ушла, а ваша осталась, и она была такой же, как у него, но теперь вам приходится выносить ее в одиночку, поэтому вы чувствуете ее с удвоенной силой.
– Янчи говорил с вами?
– Он ничего мне не сказал.
– Я вам верю. – Граф задумчиво смотрел на него. – Знаете, друг мой, вы за несколько дней постарели на десять лет. Вы уже никогда не будете прежним. Вы, конечно, оставите службу в разведке?
– Это мое последнее задание. С этим покончено.
– И женитесь на прекрасной Юлии?
– О боже! – Рейнольдс уставился на него. – Неужели… неужели это так заметно?
– Вы поняли это последним. Для всех остальных это было очевидно.
– Ну, тогда да. Конечно. – Он удивленно нахмурился. – Я ее еще не спрашивал.
– И не нужно. Я знаю женщин. – Граф вяло махнул рукой. – Вероятно, у нее есть некоторая надежда что-то из вас сделать.
– Надеюсь на это. – Рейнольдс помолчал, колеблясь, затем прямо посмотрел на Графа. – Вы тогда здорово меня осадили.
– Да. Это было несправедливо – я перешел на личности, а у вас хватило благородства не дать мне отпора. Иногда я думаю, что гордость – это дьявольская черта. – Граф налил полстакана бренди, отпил, закурил очередную русскую сигарету, затем резко продолжил: – Янчи искал свою жену, а я – своего маленького мальчика. Маленького мальчика! В следующем месяце ему исполнилось бы двадцать, а может, ему и есть двадцать. Я не знаю, не знаю. Надеюсь, он жив.
– Он был у вас не единственным ребенком?
– У меня было пятеро, и у них были мать, дедушка и дяди, но о них я не беспокоюсь, они все в безопасности.
Рейнольдс ничего не сказал, да и не нужно было ничего говорить. Из слов Янчи он понял, что Граф потерял все и всех на свете – кроме своего сына.
– Меня забрали, когда ему было всего три года, – тихо продолжил Граф. – Я до сих пор вижу, как он стоит там, на снегу, стоит и ничего не понимает. С тех пор я думаю о нем каждую ночь и каждый день моей жизни. Остался ли он в живых? Кто присматривал за ним? Была ли у него одежда, чтобы не мерзнуть, есть ли у него сейчас одежда, чтобы не мерзнуть? Достаточно ли он ест, или он тощий и изможденный? Может, он оказался никому не нужен, но, ей-богу, это был такой славный, мистер Рейнольдс. Я пытаюсь представить себе, как он выглядит, я всегда пытался представить себе, какой он. Я пытался представить себе, как он улыбается, смеется, играет, бегает, я всегда хотел быть рядом с ним, видеть его каждый день, видеть все то чудесное, что видишь, когда твой малыш растет, но мне всего этого не было дано, все эти чудесные годы прошли, и теперь уже поздно. Вчерашний день, все наши вчерашние дни уже не вернуть. Он был всем, ради чего я жил, но для каждого наступает момент истины, и мой наступил этим утром. Я больше никогда его не увижу. Пусть о моем мальчике позаботится Господь Бог.
– Простите, что спросил, – смущенно произнес Рейнольдс. – Мне очень жаль. – Он помолчал, потом добавил: – Это неправда, не знаю, почему я так сказал, но я рад, что задал этот вопрос.
– Странно, а я рад, что рассказал вам. – Граф осушил стакан, наполнил его опять, взглянул на часы, и когда заговорил снова, это был уже прежний Граф, голос его был бодр, напорист и ироничен. – Барацк вызывает жалость к себе, но он же ее и прогоняет. Мой друг, пора двигаться. Час почти пробил. Нам нельзя здесь оставаться – только безумец может верить Хидашу.
– Значит, Дженнингсу придется поехать?
– Дженнингсу придется поехать. Если они не получат его, тогда Кэтрин и Юля…
– Погибнут. Да?
– К сожалению, да.
– Он, видимо, очень нужен Хидашу.
– Он нужен ему позарез. Коммунисты до смерти боятся, что, если он сбежит на Запад и заговорит, это будет удар, от которого они долго не смогут оправиться, – ущерб будет непоправимым. Вот почему я позвонил и предложил себя. Я знал, как сильно они хотят меня заполучить, и хотел выяснить, насколько им нужен Дженнингс. Как я уже сказал, он нужен им позарез.
– Зачем? – напряженным голосом спросил Рейнольдс.
– Он никогда больше не будет работать на них, – уклончиво ответил Граф. – Они это знают.
– То есть…
– То есть им нужно только его вечное молчание, – резко сказал Граф. – Есть только один способ обеспечить это.
– Господи! – воскликнул Рейнольдс. – Мы не можем отпустить его, нельзя позволить ему отправиться на смерть и ничего не…
– Вы забываете о Юле, – мягко напомнил Граф.
Рейнольдс зарылся лицом в ладони, совершенно обескураженный, растерянный, неспособный о чем-либо еще думать. Прошло полминуты, может быть, минута – и тишину в комнате безжалостно нарушил громкий, пронзительный звонок телефона. Рейнольдс резко выпрямился. В две секунды Граф схватил трубку:
– Ховарт слушает. Полковник Хидаш?
Янчи и Шандор с припорошенными снегом головами и плечами вбежали в дверь, и снова тем, кто стоял рядом, был слышен только металлический отзвук бормотания в трубке, но ничего нельзя было разобрать. Им оставалось лишь смотреть на Графа, небрежно прислонившегося к стене. Глаза его рассеянно, невидяще бегали по комнате. Вдруг он отпрянул от стены, и лоб его наморщился, так что на нем пролегла глубокая вертикальная складка.
– Это невозможно! Полковник Хидаш, я сказал – час. Мы не можем ждать дольше. Вы что, считаете нас сумасшедшими – сидеть здесь, пока вы не заберете нас,
