шаг в сторону, рассмеялся, положил Рейнольдсу на спину ладонь, с бешеной силой швырнул его через всю комнату, и тот, врезавшись в косяк двери, медленно сполз на пол.
На несколько мгновений сознание покинуло его, затем медленно вернулось, и он ошарашенно потряс головой. Коко по-прежнему стоял посреди комнаты: уперев руки в бока, торжествуя каждой черточкой покрытого шрамами злобного лица и по-волчьи растянув губы в предвкушении грядущего удовольствия. Коко хочет его смерти, смутно понимал Рейнольдс, но при этом, чтобы он умирал медленно. Ну, с такими темпами осталось недолго. Сил больше не было, приходилось бороться за каждый вдох, а ноги почти уже отказали.
Превозмогая слабость и головокружение, он кое-как поднялся и стоял теперь, покачиваясь и сознавая лишь то, что комната кружится, тело горит, на губах соленый привкус крови, а его несокрушимый враг стоит посередине комнаты и смеется. «Один раз, – тупо сказал себе Рейнольдс, – он может убить меня только один раз», – и уже протянул руки назад, чтобы неверными шагами сделать последний рывок, когда вдруг увидел, что выражение лица Коко изменилось. В комнату медленно вошел Шандор, железной рукой обхватил грудь Коко и загнал его в угол.
Рейнольдс никогда потом не забудет, какой вид был у Шандора в тот момент: он словно принадлежал не к этому миру, а вышел из ледяных чертогов скандинавской мифологии. С того момента, как Шандор бросился в ледяную реку, прошло пятнадцать минут, может быть, двадцать, и большую часть этого времени он провел на морозе. Чуть ли не весь Шандор был покрыт льдом, снег, налипший на ледяную корку, тоже успел превратиться в лед. В свете масляной лампы паромщика он сверкал и блестел в этом своем потрескивающем жестком ледяном одеянии, как какой-то гость-призрак из сказочного чужого мира.
Дэгэбэшник, стоявший у двери, застыл от потрясения с открытым ртом, затем сделал видимое усилие, чтобы прийти в себя, бросил на пол один из карабинов – он держал свой и тот, что ему передал Коко, – попытался направить оставшийся на Шандора, но опоздал. Шандор схватил карабин, вырвал его у дэгэбэшника, словно палку у маленького ребенка, и свободной рукой оттолкнул дэгэбэшника к стене. Тот выругался, сделал два быстрых шага и с рычанием бросился на противника, но Шандор просто схватил его за шиворот, описал дэгэбэшником полный круг в воздухе и с чудовищной силой швырнул через всю комнату, так что тот, ударившись о стену, на мгновение гротескно повис на ней, словно удерживаемый там невидимыми руками, а потом грохнулся на пол, как сломанная, отслужившая свое кукла.
Когда боец ДГБ бросился на Шандора, Юля соскользнула с дивана и прыгнула на спину Коко, обхватив его руками и пытаясь задержать хотя бы на секунду. Но руки девушки даже не смогли сойтись на великаньей груди Коко, он легко освободился от ее хватки, оттолкнул девушку в сторону, даже не взглянув на нее, и, навалившись на потерявшего равновесие Шандора, стал наносить ему размашистые удары, словно бы работал кувалдой. Шандор тяжело рухнул на пол, Коко прыгнул на него сверху и обхватил горло Шандора своими огромными руками. Торжествующей ухмылки на лице Коко уже не было, блеска предвкушения в его маленьких черных глазках не было тоже: он дрался за свою жизнь и знал это.
Некоторое время Шандор лежал неподвижно, а Коко неумолимо сжимал ему горло железными пальцами, вкладывая в это всю свою мощь, отчего его массивные плечи сгорбились. Но вот Шандор зашевелился, поднял руки и схватил Коко за запястья.
Рейнольдс, все еще слабый и едва способный стоять на ногах, и Юля, крепко державшая его за руки, как зачарованные смотрели на эту картину. Тело Рейнольдса пронизывала боль, но даже сквозь боль он как будто вновь ощутил что-то вроде той муки, которую испытал, когда Шандор во время их первой встречи схватил его за предплечья и сжал их – просто сжал, а не так, как сейчас, глубоко впившись кончиками скрюченных пальцев в сухожилия на запястьях Коко.
Сначала на лице Коко отразилось потрясение – он не мог поверить в происходящее, – затем боль, а потом страх, когда запястье сдавило, словно в тисках. Пальцы, обхватывающие горло Шандора, стали медленно разжиматься. Продолжая держать Коко за запястья, Шандор чуть оттолкнул его в сторону, встал, потянул противника на себя, быстро отпустил запястья и обхватил великана, прежде чем тот успел понять, что происходит.
Рейнольдс сначала подумал, что Шандор собирается отшвырнуть Коко от себя, и по выражению облегчения, на миг появившемуся у противника на лице, можно было понять, что тот думает точно так же, но если это и было правдой, то вскоре пришли разочарование, боль и страх, и все это в то мгновение, когда Шандор сильно надавил головой на грудь Коко, высоко поднял плечи и стал сжимать великана в смертельных объятиях. Коко, должно быть, окончательно понял, что из этих объятий ему уже никогда не вырваться. Страх в его глазах сменился на ужас, исказивший черты лица, от недостатка воздуха лицо стало синевато-красным, изо рта вырвался гортанный стон, лишенные дыхания легкие отчаянно пытались вдохнуть, а кулаки в бешенстве лихорадочно колотили Шандора по спине и плечам – с таким же эффектом он мог бы бить ими о гранитную скалу.
Рейнольдсу эти мгновения запомнились не тем, как Коко в панике молотит руками, не его потемневшей, искаженной болью физиономией и даже не лишенным какого-либо выражения лицом Шандора с его по-прежнему добрым взглядом, а тем, как потрескивал лед, пока Шандор все сильнее, все безжалостнее сжимал Коко, и ужасом, отразившимся на лице Юли. Рейнольдс прижал девушку к себе и, прикрыв Юлины уши, изо всех сил пытался не дать ей слышать хриплый, страшный вопль, заполнивший комнату, а затем медленно затихший и оборвавшийся.
Глава 15
Было начало пятого утра, когда Янчи остановился посреди густых зарослей высокого, в человеческий рост, камыша, повернулся и подождал, пока остальные его догонят. Они шли гуськом: Юля, Рейнольдс, Казак и доктор Дженнингс бок о бок с Шандором, который то поддерживал профессора, то нес его через замерзшие болота на руках. Шли, низко опустив голову, все, кроме Шандора, передвигались с трудом, спотыкаясь на каждом шагу, – казалось, еще чуть-чуть и наступит полное изнеможение.
И причины для него были. Два часа и три мили отделяли их от места, где они оставили грузовик, два часа, в течение которых они, петляя, пробирались сквозь заросли замерзшего камыша, с треском ломавшегося от легкого прикосновения, два часа, в течение которых они постоянно спотыкались, пробираясь по тонкому
