я это сделал! – запальчиво вмешался Армитедж.
– Кричал доктор Уотсон, это правда, – спокойно пояснил Холмс, не повернув и головы в сторону Перси. – Почему – отдельный вопрос. Кстати, он связан с еще одним членом вашей…, – Холмс чуть не произнес «семьи», но вовремя поправился, – с обитателем Сток-Морана, находящегося на вашем попечении.
Как ни пытался Холмс последними словами переложить значительную часть вины на Павла, я был вынужден заявить, что ответственность за шум целиком беру на себя. Без лишних подробностей
вкратце поведал, как оказался случайно в компании с обезьяной и как оказался к этому не готов.
– Нам ужасно неловко за это недоразумение. Надеюсь, это не произвело большого шока на вашего отчима? Вы сказали, он занимался…, – Холмс помедлил и вкрадчиво добавил: – Чем?
– Он сцеживал яд из зубов индийской гадюки в специальную колбу, – проговорила Элен до ужаса спокойным голосом. Так начинают те, кто желает не просто объявить сюрприз, но еще и огорошить им как можно крепче.
– Зачем? – опешил Холмс. Впрыснуть яд в комнату Джулии через крохотную дырку в стене так, чтобы он стек по шнуру на голову спящему Армитеджу, попал ему в ухо, словно отцу Гамлета… такой сложный замысел привел бы в оторопь кого угодно. Уж лучше уговорить змею сползать туда и обратно. А главное, как об этом узнала Элен? Изумление Холмса могло быть превзойдено лишь моим собственным. Я отказывался верить своим ушам, не подозревая, что они отворачиваются всего-то от цветочков.
– Это предмет его научной работы. Он занят поиском противоядий, которые можно было бы получать, хранить и отправлять в колонии. В тот момент он держал змею в руках. Крик…
– Без этого никак нельзя было обойтись? – попробовал отложить неприятные новости на потом Холмс.
– Никак. Другого способа получить яд не существует. Крик заставил его вздрогнуть и выпустить на мгновение…
– И все-таки, зачем он держал ее голыми руками! – воскликнул Холмс с еще более явной укоризной. – Это же так опасно!
– Он уже много лет так делал. Все мы в доме были предупреждены, что мешать ему в такие минуты ни в коем случае нельзя. И уж конечно никому не пришло бы в голову вопить что есть мочи среди ночи! Никому в здравом уме!
– Но ведь всегда существует вероятность оплошности.
– Никогда! – отрезала неумолимая Элен. – Это невозможно!
– Тогда почему вы не объяснили все своему жениху? Если хотите знать, это он нагнал на нас жути!
– Отчим был помешан на том, что его могут опередить такие же исследователи. Тогда бы он не получил патент и монопольное право на производство. Мне было категорически запрещено говорить об этом с кем угодно. Даже с будущим мужем.
– Что с ним? – спросил я после того, как тяжелая пауза затянулась.
– Она ужалила его. Он умирает, – горько прошептала Элен и вдруг встрепенулась. Ее глаза обратились ко мне с надеждой во взгляде, – Вы же врач! Вы могли бы ему помочь!
– Да, но…, – замялся я. – Вы же сами знаете, я не тот, кто сейчас нужен. Если бы яд вызвал истерику или навязчивые мысли…
– Все равно у вас медицинское образование. Не отказывайтесь, прошу вас, поедем! Все, что только может быть сделано, следует сделать. Хотя бы попытаться. Хотя бы облегчите его мучения, умоляю вас, доктор Уотсон!
– Поедем, Ватсон, – сдался Холмс и толкнул меня легонько плечом. – Раз уж наломали дров. Хотя бы попробуете что-нибудь сделать для бедняги. Кто ж знал, что он, оказывается, исследователь. Только вот как быть с этой гадиной? Она же ползает там не пристроенная? Кто ее будет ловить?
– Она в ящике, – сказала Элен.
– В ящике? Что за ящик?
– Специальный, со стеклянными стенками. Он держал ее в нем.
– Я думал, змея вырвалась.
– Не совсем. Отчим только собирался вынуть ее из ящика и держал ее за голову, у него есть для этого специальный инструмент. Когда мистер Уотсон закричал…
– В жизни себе этого не прощу!
– Успокойтесь, Джон, – Элен впервые назвала меня по имени. Я не был уверен, что она вообще помнит его. – Возьмите себя в руки.
– И правда, Ватсон, хватит убиваться… раз уж убили. Надо спасать положение. Я вас слушаю, мисс Стоунер.
– Отчим вздрогнул и после укуса выпустил змею. Она осталась в ящике.
– А крышка?
– Отчим успел набросить ее.
– Волевой человек.
– Он даже нашел в себе силы спрятать ящик в шкаф. Я подоспела, когда он уже терял сознание, и помогла ему добраться до постели. Он успел рассказать мне, что с ним произошло. Тогда-то трусишка Перси во всем мне и признался.
– Да уж, – пробормотал Холмс. – Как мне удивительно повезло. И с клиентом, и с напарником. Один впустил обезьяну, другой вздумал с нею уединиться.
Мы расселись в коляске. Перси влез на козлы и легко стегнул лошадь. Я сидел как громом сраженный. Я убил человека. Наверное, еще не убил, но точно убью, если не спасу. А если доктор Ройлотт не успел за столько лет добыть противоядие, где гарантия, что он успеет это за то время, что мы едем его спасать? А без противоядия как же я его спасу? Если даже он сам не может себя спасти! Экая напасть! Кто ж знал, что он оказывается никакой не убийца. В эту минуту я не знал только одного – кого я ненавижу больше, Перси или Павла. Один распустил сопли, другой – лапы… Чертов Перси! Запудрил нам мозги! Чертов Павел! Запудрил мне мозги! Оба пусть бы провалились ко всем чертям!
Элен заметно сникла еще по пути в Сток-Моран. От ворот, где остановил коляску Армитедж, она шла по аллее к дому такой зажатой и сдавленной походкой, что я понял – она боится застать непоправимое именно потому, что все еще надеется на чудо. Которое должен совершить я. Должен, не потому что способен, а потому что обязан искупить вину. Ее мир воли состоял из поступков и связанной с ними ответственности. От такого гнета чужих решительных ожиданий я почувствовал тошноту и головокружение. Мне было так стыдно и страшно посмотреть в глаза тому, кого я погубил, и так невыносимо от мысли, что я не способен ни спасти его, ни хотя бы избавить от мук, что я, как и Элен, надеялся лишь на счастливое чудо. Только на свое. Что доктор Ройлотт не доживет до нашего приезда, и мы застанем бездыханный труп.
Так и вышло. Он лежал в постели. Там, где она его оставила. В глазах Элен показались слезы – у такой женщины! Мы стояли, понуро опустив головы и не зная, чем помочь. Пульс не прощупывался, рука уже начинала коченеть. Видимо, он скончался, едва только мисс Стоунер оставила его одного.
Глава двадцать пятая, в которой повествуется о том, что раскаяться никогда не поздно
Из записей инспектора Лестрейда
Продолжение записи от18 апреля 1892
Жизнь молодого Уильяма Фаринтоша протекала таким образом, что в ней неизбежно нарастало некое противоречие чувств. С одной стороны, он нежно любил свою мать. Это свойство было в нем с детства, и достоинство нынешнего Филли заключалось в том, что повзрослев он это свойство сумел в себе сохранить.
Однако со временем в его душу вошла любовь не менее искренняя и естественная. Он стал замечать, что свет, падающий на сукно игорного стола, красивее и богаче солнечного света, да и само сукно оттенками и глубиной цвета в плане эстетики превосходит зелень травы и древесных крон.
Так Филли полюбил роскошную жизнь. Он полюбил ее самозабвенно, как и положено настоящему влюбленному, не задумываясь о взаимности своей любви, то есть о том, испытывает ли роскошная жизнь к нему хоть капельку ответного чувства, интересен ли он ей. Дарить ей всего себя и не требовать ничего взамен – стало его благородным девизом. Требовал он у матери. Денег, чтобы осыпать ими свою возлюбленную. Ну, или вернее просил. И до поры добивался своего. Пока наконец миссис Фаринтош (как иногда
