и ты еще вздумал плакать, маленький засранец? Может, тебя и не упекли за решетку на всю оставшуюся жизнь, но на меня все равно подадут в суд. И мне, так или иначе, придется платить. Как всегда. Как, мать твою, всегда!
Он снова меня ударил.
На этот раз я не вскрикнул, но слезы хлынули ручьем.
– Хорошо хоть больше не придется думать о той шлюхе. Вечно просила денег на своего ублюдка. Спасибо, выручил. А теперь пошел с глаз моих.
Он махнул рукой, веля мне убираться, после чего снова опустился на пол, сделал глоток из открытой банки «Нейчерал Айс» и через секунду уже был под машиной, лязгая гаечными ключами.
Лицо у меня горело. Рука пронзительно ныла. Глаза неудержимо наполнялись слезами.
Я даже не успел ни о чем подумать.
Увидев домкрат, подпирающий машину, я сделал три шага, взмахнул ногой и выбил его из-под машины. Вложив в это всю силу, какая у меня оставалась.
«Фаерберд» рухнул на отца, расплющив его грудную клетку и все, что находилось выше. Этот звук еще долгие годы будет преследовать меня в кошмарах.
Его ноги дернулись и замерли. На земляном полу амбара была кровь. На сине-белом холодильнике была кровь. На моих кроссовках и штанинах тоже была кровь. В мгновение ока она разлетелась повсюду.
Я долго смотрел на содеянное. По щекам, прожигая дорожки, текли слезы. Руку продолжала терзать боль. Во мне самом, глубоко внутри, что-то кричало – какая-то часть, которая, по правде говоря, никогда не переставала кричать.
Спустя некоторое время я вернулся в дом, смыл кровь с обуви, стянул одежду и залез в постель. Был только ранний вечер, но мне хотелось как можно скорее исчезнуть из этого мира. Я молил Господа, чтобы он позволил мне исчезнуть.
В какой-то момент на кровати рядом со мной оказался Дэннис. Свернувшись калачиком сзади, брат обнял меня большой потной рукой и обдал сладковато-кислым дыханием. Он втянул меня в свой черепаший панцирь, и мы вместе покачивались на волнах спокойствия и умиротворения. Реальность казалась всего лишь сном, а внутренний мир моего брата был огромным и надежным. Так мы и лежали, пока нас не разбудили материнские крики, доносившиеся из амбара.
11
Я прошел по полю и приблизился к Дэннису. Вокруг клубился жутковатый белый туман. Дэннис смотрел на открытые двери амбара, словно в трансе. Я тронул его за плечо дрожащей рукой.
– Оставайся здесь.
Туман доходил до пояса, и я брел сквозь него. В тучах над головой то и дело вспыхивали молнии, но грома не было. По мере приближения к амбару на меня накатили отголоски детства – вспышки жестокости, которые надломили и уничтожили меня. Превратили в нелепую рассыпающуюся оболочку. Огородное пугало с фобиями. Признаюсь, я даже остановился на полпути и подумал, не свалить ли оттуда к чертовой матери.
Но я этого не сделал.
На сей раз – нет.
Когда до амбара оставалось рукой подать, в черном пространстве между открытых дверей мелькнул слабый отсвет огня. Я подошел ближе и заглянул внутрь. Амбар был погружен во тьму. Не знаю, откуда исходил свет.
– Покажись,– велел я.
Ничего.
Я боком проскользнул в открытые двери. Земля под ногами казалась пористой, как губка, и я в миллионный раз подумал, глубоко ли в землю уходит кровь. Насколько далеко я отправил этого человека? Может, кровь моего отца струится и по сей день? Стекает прямиком к центру планеты? Испаряется ли она, достигнув ядра? Может, я дышу ею с момента его смерти? Его убийства?
Моя нога обо что-то ударилась. Я посмотрел вниз и увидел на земле старую алюминиевую бейсбольную биту. Она лежала там, где я бросил ее в последний раз, когда был здесь.
Я наклонился, чтобы ее подобрать. Когда мои пальцы сомкнулись на рукоятке, я вспомнил бесчувственное тело отца у подножия лестницы. Как мне хотелось раскроить ему череп этой самой битой…
– Покажись…
Ни звука. В амбаре было тихо. Казалось, свет исходит отовсюду. У него не было источника.
– Я сказал, покажись.
Внезапный раскат грома. Стук дождя по жестяной крыше.
Я попытался представить отца таким, каким представлял всякий раз, когда приходил сюда после его смерти – вот он идет вдоль задней стены амбара, огибает тюки сена, его силуэт вырисовывается на фоне щелей между досками. Хлопчатобумажная рабочая рубашка, грязные брюки карго, длинные волосы и черная борода, вся в пыли от работы в амбаре. Пьяная походка, которая, признаться, очень напоминала мою собственную.
– Выходи,– сказал я.
Но он не вышел. Не доставил мне такого удовольствия.
Тогда я повернулся к «фаерберду», укрытому хрустящим синим брезентом. Ночной рев двигателя на подъездной дорожке поселил во мне безотчетное чувство страха, который въелся в мои гены; его отголоски ощущались и по сей день. Я вспомнил, как в день пожара мы ехали к трейлеру Сары Пэтчин и как под ногами катались пустые бутылки, а вся машина провоняла потом, выпивкой и злобой.
Я стащил с крыши «фаерберда» мешки с мульчей и семенами, сбросил с капота сельскохозяйственные инструменты. Затем театральным жестом сдернул брезент. Моему взору предстала пыльная черная машина времени, которая перенесла меня в детство.
Я провел ладонью по закопченному стеклу с пассажирской стороны. Отражение в стекле было не моим. В черную щетину на подбородке набились пыль и солома, взгляд безумный, блуждающий…
Я взмахнул битой и разнес окно вдребезги. Волосы упали мне на лицо, сердце бешено колотилось. В пыли на пассажирской дверце мелькнуло отражение моего отца. Я впечатал биту в дверь, оставив вмятину размером с мяч для софтбола. Затем размахнулся снова, и снова, и снова. Его отражение скользило по искореженному пыльному кузову автомобиля, словно насмехаясь надо мной. Я разбил заднюю боковую панель, разнес вдребезги ветровое стекло, выбил фары. Заходясь маниакальным смехом, превратил в щепки дешевый пластиковый спойлер на багажнике.
Разделавшись с одной стороной, я обогнул машину и повторил то же самое с водительской стороны. Разбил глумливые зарешеченные фары, решетку радиатора, расколотил отцовское отражение в дешевых хромированных колпаках.
Покончив с этим, я без сил рухнул на колени и прижался пульсирующим лбом к дверце машины. В волосах у меня застряли крошки стекла, ладони горели от размахивания битой.
Я повернул голову и увидел в боковом зеркале отражение отца. Это был я – и в то же время он. Он вернулся из могилы и теперь давал понять, что я не в силах изменить сценарий, заложенный у меня в крови.
Я вскочил на ноги, взмахнул битой и снес боковое зеркало. Пролетев через весь амбар, оно звякнуло о деревянные палеты и только чудом не разбилось. В стекле мелькнул призрачный огонек костра. Изнутри на меня продолжало злобно пялиться отцовское отражение.
В голове роились черные мушки.
