той же тканью, в которой я принёс её от Алевтины Никитичны. Серебро тускло поблескивало в свете настольной лампы. Виноградные лозы на боку, цветы из эмали, пустые гнёзда, из которых выпали камни, завитки на ножке. Красивая вещь.
Я налил себе настоявшегося отвара, сделал глоток. Раскатал рукава, снял браслет с запястья и положил рядом. Тихо произнес:
— Ты звала меня. Ну давай поговорим.
Впрочем, пепельница не была одержимой. Я понял это еще в тот момент, когда сидел в гостиной Алевтины Никитичны. Хотя злой дух мог иметь все шансы прицепиться к вещице, ведь от нее исходил подходящий темный фон, природа которого пока не была мне ясна.
Чаще всего такой фон задавал мастер, создавший вещь. Если он испытывал страдания или негатив, творение, скорее всего, становилось темным, а потом и одержимым. Впрочем, бывали случаи, когда тьма прилипала к предмету уже после.
Например, если в доме, где он хранился, происходило насилие. Но Алевтина Никитична держала пепельницу у себя давно, и дом у неё был очень светлый. Полный обычной человеческой жизни, её маленьких радостей. В таком пространстве тёмные духи появиться и обосноваться не могут. Даже сильные демоны не захватят вселяться в такой предмет. Им будет некомфортно обитать в помещении, где часто произносятся молитвы и нет людей с шатким эмоциональным фоном. Кормиться нечем.
Третий, и самый вероятный, на мой взгляд, вариант, это то, что на пепельницу было наложено проклятье. А проклятия имеют разный диапазон силы и разные формы. Оно может быть активным или дремлющим. Активное проклятье было наложено на картину в кабинете ректора. Оно отравляло все кругом, питалось энергией людей, оказавшихся рядом, и накладывало негативные последствия в виде головной боли, бросания в жар без причины и головокружений.
Здесь, как мне показалось, проклятье могло быть спящим. Но кто, зачем и как его наложил? Это и предстояло выяснить.
Я осторожно положил ладони на край стола, напитал их силой и начал работать.
Осторожно потянулся к пепельнице и попробовал нащупать чужую энергию. Снял светлый верхний слой, который «прилип» к вещи от Алевтины Никитичны, и попытался погрузиться глубже. Возможно, найдя энергии предыдущих владельцев, я смогу нащупать структуру проклятья и во всем разобраться. После этого проклятье можно будет попытаться снять.
Усилил нажим, но пепельница немедленно ответила острой силой. Меня пронзило колющей болью, которая промчалась от кончиков пальцев до локтей за долю секунды. Это было настолько непривычно, что я дернулся.
Это была защитная реакция темной воли. Пепельница почувствовало намерения и решила оттолкнуть меня. Пока даже не в полную силу, но намекая, что пытаться дальше не стоит.
— Ясно, — пробормотал я и тряхнул ладонями, будто сбрасывая обрывки темной энергии, которой меня обдало. — Ну, попробуем иначе. Когда надо, я человек настойчивый.
Попытался обойти защиту более мягко, но снова ощутил укол. Ладони резко обожгло, словно взял в руки что-то раскаленное. Я зашипел и отдернул руки раньше, чем боль успела разгореться. Подул на пальцы.
— Ну и характер, — сказал я без особого раздражения. Проклятья представляли собой что-то вроде компьютерного вируса. И если его накладывали намеренно, в нем всегда содержалась защита, чтобы никто не мог его снять, кроме самого человек, который это проклятье наложил. И чем оно сильнее, тем агрессивнее отзывается на попытки вмешаться.
Да, жрецы из ОКО и СКДН умели обращаться с подобными вещами и порой снимали прокляться в вещиц, но удавалось подобное далеко не всегда. Поэтому под Петропавловской крепостью и существовал подземный архив проклятых артефактов, куда у простых людей не было доступа.
— Значит, напором не выйдет, — пробормотал я и вздохнул. Встал, взял предмет и вышел из комнаты. Спустился в мастерскую и положил пепельницу на рабочий стол. Сам же направился к ящикам, где хранились инструменты. Вернулся к столу со всем необходимым: с мягкой щёткой, полировальной тканью и раствор для чистки старого серебра. Сел за стол и начал реставрацию.
С годами практики я заметил, что физическая работа с предметом меняет его. Когда ты снимаешь с вещи налёт времени, убираешь то, что осело на ней снаружи, она словно расслабляется. Темная энергия не любит, когда к вещи прикасаются с заботой. Она рассчитана избегание, на страх, на брезгливость, на желание отложить и никогда больше не трогать. А когда её носителя начинают аккуратно приводить в порядок, как будто ничего особенного нет, что-то в этой защите даёт трещину.
Я работал молча и сосредоточенно. Щётка ходила по серебру мерно, неторопливо. Раствор снимал налет, полировальная ткань возвращала былой блеск.
И спустя время, темнота в пепельнице потихоньку поджалась. Не исчезала, а отступала чуть вглубь, теряя остроту. Как кошка, которую гладят против ее воли и которая сначала шипит, а потом устает, поддается ласкам и просто смиряется с назойливостью человека, начиная помуркивать.
Я перешёл к гнёздам. Прочистил оправы, аккуратно, не торопясь, убрал то, что скопилось в пазах. Разогнул погнутые секции.
И когда первое гнездо стало совершенно чистым, а серебро вокруг него засветилось мягко, как и должно, я почувствовал, что внутри словно что-то открылось.
Словно в защите проклятья появилась небольшая брешь, которая обнажала передо мной слои энергии предыдущих хозяев. Я осторожно заглянул туда.
Первый образ был обрывочным. Нечетким, как фотография, которую долго держали на свету. Невысокий, сухощавый сухой, почти тщедушный мужчина, из тех, кто производит хоть какое-то впечатление, только пока сидит. Острый нос, острые плечи, острый взгляд. Возраст определить трудно. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят пять. В глазу мужчины был монокль с увеличительной линзой, из чего я сделал вывод, что это мог быть тот самый антиквар. А еще профессия мужчины явственно читалась в том, как он держал вещь: с интересом и одновременно с профессиональной дистанцией. Как держат то, что оценивают.
Образ смазался. На смену ему пришёл другой.
Немолодая, грузная женщина с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших, что им все должны. Она стояла в комнате, которую я не мог опознать точнее, чем «богатый интерьер», и говорила что-то — я не слышал слов, только резкую интонацию. От этого слоя чувствовалась энергия злобы, надменности и гордыни. И я поспешно погрузился глубже. В третий образ, и этот был отчетливее двух предыдущих.
Комната была той же. Только вот находившаяся с ней женщина была уже немного другой. Напряженная и даже немного испуганная, что ей было не свойственно. Напротив неё стояли двое плечистых, неприметно одетых людей. Говорили они тихо, вежливо, именно той вежливостью, которая хуже прямой угрозы. Женщина слушала их молча, с поджатыми
