начать разговор. Я выжидающе смотрел на него.
— Помогите мне вернуть покойную матушку, — произнёс он наконец — тихо, почти умоляюще. Взглянул на меня с той надеждой, с которой ребенок смотрит на благодетеля, способного подарить ему любую заветную игрушку.
Я удивленно поднял бровь:
— Я не некромант, Павел Аркадьевич. Подобная магия запрещена в Империи.
— Что вы, что вы! — Он замахал руками так поспешно, что едва не смахнул со стола фонарь. — Нет-нет, Творец с вами, я вовсе не имел в виду ничего подобного. Я не про это.
Он замолчал. Задумчиво почесал за ухом. Потом вдруг посмотрел на меня. И я заметил, что взгляд у него стал другим. Не бегающим, не рассеянным, а прямым.
— Медальон, — произнёс он. — Всё, что мне нужно, это медальон с матушкиным фото. Только она меня и любила. По-настоящему. А тётка…
Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.
— Тётка моя — ведьма, — стиснув зубы, зло выдохнул он. — Ве-е-едьма!
Он выговорил это с такой накопившейся, перегоревшей яростью, я отшатнулся. Мужчина же продолжил, словно долго копившаяся в нем боль нашла, наконец, выход:
— Злая, старая. Всю жизнь мне испортила. Тьфу! Собаке — собачья смерть. Так и вышло.
Он осёкся и замолчал, оборвавшись на полуслове. Опустил кулаки на колени. И снова начал чесать запястье, словно его это успокаивало. А затем с надеждой взглянул на меня.
— Чтобы вернуть медальон, мне нужно побольше про него узнать, — негромко произнес я. — Расскажите про него. Откуда он у вас, как связан с теткой.
— Матушка моя, упокой Творец ее душу, умерла много лет назад, почти сразу за батюшкой, который приходился тетке родным братом, — начал гость после паузы. — А тетка… — он сжал кулаки.
«Ведьма», — подумал я, цитируя его же слова.
— Можно сказать, семьи-то у меня и не было, как родителей лишился. Отец строгий был. А мама… — горестно вхдохнул. Эх… Тоскую, — пояснил он. — Для остальных родственников «семьи», я был вечно лишним. Недуг у меня.
Мужчина постучал пальцем по виску и продолжил:
— В голове что-то сломано. Тётка называла это все «позором семьи». Мол уродился Павлик скудоумным.
Я слушал не перебивая. Только кивал, вычленяя из сбивчивого рассказа главное.
— Медальон достался тётке вместе со всем остальным, когда мать умерла. Я пытался выкупить его, да ведьма эта старая, мне отказала. Пытался упросить, но она и слушать ничего не желала. Ненавидела она и меня и маменьку. И папеньку. И другую свою сестру тоже.
После этого он ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль.
— Семья большая, а родных нет, — вздохнул он и продолжил. — Антиквар еще потом повадился к тетке ходить. Не только медальон хотел. Всю коллекцию хотел, гад хитрый! — Павел начал яростно чесать запястье, и я заметил на коже надувающиеся красные полосы. — Всю коллекцию ему подавай. Тьфу!
— Одинцов? — осторожно уточнил я, но мужчина покачал головой:
— Не Одинцов, другой. Тоже уже… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший, судя по всему, смерть. — Но они все одинаковые. Один другого краше. Реликвии, которыми тетка так гордилась, хотел себе прибрать. Обивал пороги, надоел всем хуже горькой редьки. Ко мне тоже приходил. Думал, наверное, что через меня договорится. Но я ему что? Я к тётке допуска не имел. Она меня презирает. Понял он это в итоге, отстал. Снова к ней пошёл. А я всё думал: вдруг продаст коллекцию, а медальон отдаст мне. Просто отдаст. За так. — Он невесело усмехнулся. — Не дождался. Упрямая была, старая ведьма.
— А про коллекцию вашей тётки, — сказал я, — вы знали, что там за предметы?
Мещерский пожал плечами.
— Видел когда-то. Давно, ещё когда пускала. Много всего там. Она старинные вещи страсть как любила. Часы разные, шкатулки, безделушки. Говорила, что это наследство, что каждая вещь с историей. Я не особо вникал. Мне медальон был нужен, остальное меня не интересовало.
— А в последний раз когда вы её видели?
Он задумался, ковыряя пальцем диванный шов.
— Месяца за три до ее смерти, наверное, — ответил он после паузы. — Приехал к ней в отчаянии, позвонил в дверь. Она выглянула в окно, увидела меня — и не открыла. Только через стекло крикнула: уходи, не то полицию вызову. Вот и весь разговор. Но она не только меня гнала. Она всех гнала. С отцом моими, своим родным бартом, не общалась особо никогда, и с сестрой тоже. С ней они вообще разругались, когда наследство делили.
«Где-то я подобное недавно слышал… — скользнула мысль. — Не может быть…»
— Простите, Павел, а вторая ваша тетя, случайно, не Евгения Марковна Рыбакова?
— Она… Фамилию мужа взяла. Не хотела общего ничего с нами иметь.
— А с ней вы виделись? — на всякий случай уточнил я.
— Не-е-ет. С детства не видал. Она меня тоже не жаловала. Меня никто… — он взмахнул рукой и недоговорил.
Мы оба замолчали. Я от того, как интересно сплелись ниточки, а он, видимо, переваривая давние обиды.
Я смотрел на него и думал, что сейчас Мещерский никак не был похож на того кровавого берсерка, которого описывал Николай. И дело было не в том плетении, которым я его «угостил». Во мне зрела уверенность, которой я давно научился доверять. Не как особому чутью, а, скорее, как накопленному опыту, который складывается из тысячи мелких сигналов. Голос, движения рук, взгляд — всё это было про страх, про боль, про какую-то внутреннюю войну, которую он вёл неизвестно с кем. Но точно не про угрозу.
Я открыл было рот и уже хотел сказать ему что-то, когда со стороны калитки донёсся звук двигателя подъезжавшей машины. Потом хлопнула дверца. И я заметил, как к калитке метнулось несколько силуэтов.
Мещерский услышал раньше меня. Вскочил так резко, что диван скрипнул.
— Вызвали! — выдохнул он, глядя на меня. Голос стал другим — острым, обиженным, как у ребёнка, которого предали. — Вы же обещали! Вы сказали, что мы просто поговорим!
— Я ничего вам не обещал, — ответил я спокойно.
— Предатель! — он метнулся к краю веранды.
Я не побежал за ним. Вместо этого потянулся к двери в дом. Туда, где с внутренней стороны давно прописал защитное плетение. Защитная сеть была рассчитана на другое, но сейчас мне нужен был лишь один её край. Тот, что уходил в сторону веранды. Я поймал нить, потянул, направил.
Сеть развернулась мягко и почти беззвучно. Как будто кто-то бросил в воздух невидимый невод. Мещерский сделал ещё два шага и вдруг обнаружил, что ноги не слушаются.
Он обернулся. Выглядел растерянным, тяжело дышал, словно загнанный зверь.
— Что вы… как вы…
— Стойте, Павел Аркадьевич, —
